Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

                   Под пушек гром, под звоны сабель                   От Зощенко родился Бабель.

Борис Манилович был психоаналитиком и великолепно знал всю научную литературу, начиная с Фрейда, Юнга, Адлера, Фромма и кончая Лакан-Мельман-Ле Гоффом. Мне редко приходилось видеть человека, который так уважал бы различные, иногда взаимоисключающие научные позиции: Боря мог часами беседовать о существующих между психоанализом Фрейда и аналитической психологией Юнга нюансовых либо фундаментальных различиях. Когда беседа становилась уж слишком насыщенной научной терминологией, для разряжения ситуации Боря, обратившись к просторечию, переходил на «народный» язык:

– Фрейда, – говорил Боря, – я могу сравнить с нашим Жорой Хомизури, то есть, говоря с любовью, с Зигмундом Павловичем Хомизури, с нашим Хомизигмундом: он тоже строго и бескомпромиссно думал за всех, как и Сталину, ему было присуще не «Каждому – СВОЕ», а «Каждому – МОЕ». Для него все люди были одинаковыми эдипами, он думал, что на всякого доктора, будь он даже доктором философии, приходится не более трех аршинов земли (конечно же, тут цитировался Бабель). Юнг больше похож на Гришу Фельдмана («Григорий Юнг – звучит ведь!»). Гриша Юнг религиозен и больше других заботится о спасении своей души, ну а душа у него, как известно, – говорил, по-доброму ухмыляясь, Боря, – расположена в самой сакральной части тела, в желудке.

– А Адлер? – спрашивал я.

– Адлер похож на тебя, он, напоенный любовью ученика, индивидуалист и универсальный учитель: Леван Адлер, тоже звучит. Будь в мире настоящий порядок, Зигмунд Фрейд родился бы не австрийским евреем, а немецким аристократом; цвинглианец Карл Густав Юнг был бы не немецкоязычным швейцарцем, а французским кальвинистом Шарлем Гюставом Женглем, а австриец Альфред Адлер – грузином Фридоном Адлерашвили.

После этого диалога Борис, особенно если он, бывало, собирался что-то просить, называл меня «Леваном Адлериановичем» (вместо Валерияновича).

Боря был настоящим кладезем анекдотов, большинство которых было либо о евреях, либо политического характера. Лучше всех мне запомнился один из них, так как Манилович его не рассказывал, а исполнял, как комик.

– У Мордухая с Сарой были три незамужние дочери – Анна, Дебора и Лия. Пришел Моше и женился на Анне. Проходит время, приходит Моше к Мордухаю и Саре и говорит: «Беда случилась, Анна скончалась». Оплакали родители Анну и выдали за Моше ее сестру Дебору. Проходит время, и вновь приходит Моше: «Вы не поверите, однако умерла и Дебора». Оплакали родители Дебору и выдали за Моше Лию. Немного времени спустя Моше вновь приходит к Мордухаю с Сарой и говорит: «Вы будете смеяться, но умерла и Лия».

Боря шутил: «Были у меня две жены, обе живы, обе еврейки, и обе интеллектуалки, то одна навещает меня в зоне, то другая; я любил и люблю обеих, однако ни одна из них не смогла меня уговорить уехать в Израиль. Между прочим, моя вторая высокоинтеллектуальная супруга истязала меня с особой жестокостью, например во время секса она читала книгу. Сейчас я русскую женщину для себя приметил и боюсь, как бы она не заставила меня вернуться на историческую родину. Ведь вы же знаете современный русский фольклор:

                   От Рязани до Казани острый ножик точится,                   Сделай, милый, обрезанье, мне в Израиль хочется».

Боря угадал: русская супруга на самом деле заставила его увезти себя в Израиль. И пропал для нас Боря Манилович. Где только мы его не искали, и я, и Поляков, и Хомизури. Мы даже не знали, жив ли он, до того пока однажды в интернете я не набрел на интервью с руководителем психологической службы Министерства здравоохранения Израиля Борисом Маниловичем, в котором седой профессор, представленный как один из ведущих специалистов «психологии зависимости», рассуждает об алкогольной и наркотической зависимости (обратите внимание, как последователен, как постоянен этот человек!), особо подчеркивая разницу между алкоголиком и наркоманом. Вся беседа посвящена этому различию: алкоголик страдает анозогнозией – отрицает собственную болезнь, не способен критически оценивать своего состояния, а наркоман довольно быстро понимает, что болен.

Даже обнаружив этот материал, я все же не сумел добраться до Бори с помощью электронных средств связи, хотя тем не менее обрадовался, что он жив и верен себе.

Боря говорил, что до ареста читал Солженицына и великий писатель благодарил судьбу за то, что ему выпало быть заключенным. Так же думали и Достоевский, и Махатма Ганди. Манилович говорил, что он всем им не верил, пока его самого не арестовали.

Вадим