Святая Русь. Подлинная история старообрядчества

Парфений сообщал, что это оскорбило московских единоверцев: «Вот нас в Москве, чад единыя, святыя, соборныя грекороссийския Христовы Церкви постигла великая, едва выносимая скорбь, что как вознесли рог свой заблудшия раскольники. Ибо они 22 числа генваря торжественно открыли на Рогожском кладбище в большой часовне свое богослужение… И они теперь торжественно и бесстыдно насмехаются над православными, а наипаче над единоверцами, которые прошлого года присоединились ко святой Церкви, так что некоторые начали из них колебаться… И я всячески стараюсь утешать и уговаривать всех, дабы это огорчение перенесли с великодушием, что Господь Бог опять нас утешит и немного наторжествуют безумные раскольники. Но, может быть, уже последняя эта их радость, ибо наша Православная Церковь имеет двоих своих защитников. Первого – невидимого своего главу Христа Спасителя. А другого – возлюбленного своего сына благочестивейшего государя императора. И он не даст свою матерь в поругание раскольникам, но скоро выбьет ядовитыи их зубы»[275].

Донос Парфения поддержал новым доносом священник единоверческой Никольской церкви Симеон Морозов. Началось дознание. Причем, как выяснилось, ни Парфений, ни Симеон на том богослужении не присутствовали.

Однако в дело вмешался могущественный митрополит Филарет. Он подал в Синод прошение, в котором заявил: «Подкрепить раскол на Рогожском кладбище – значит подкрепить его даже до отдаленного края Сибири, и напротив, ослабить его на Рогожском кладбище – значит ослабить его повсюду»[276].

Прошение Филарета привлекло внимание Александра II к проблеме. Дело было передано в Петербург, в Секретный комитет, который постановил закрыть алтари старообрядческих храмов. Император одобрил это резолюцией: «Если не присоединятся к православию или единоверию, то и алтари для службы не нужны»[277].

И тогда 7 июля 1856 года полиция опечатала царские врата и диаконские двери иконостасов Покровского и Рождественского соборов. Главные старообрядческие храмы простояли без литургии почти 50 лет, до Пасхи 1905 года.

Дело о запечатывании алтарей и трагическая судьба узников суздальской духовной тюрьмы были широко известны в России. Об этом писали газеты, а освобождение епископов воспринималось как важное событие общественной жизни.

Но судьбы сотен старообрядческих священников, диаконов и иноков, сгинувших в темницах и острогах, на каторге и в ссылке, менее известны. Памятником их мученичества ради Христа являются письма на имя архиепископа Антония, хранящиеся в архиве Московской митрополии Русской Православной Старообрядческой Церкви. Прочтем их.

Священник Иоанн Цуканов из селения Плоского Херсонской губернии был арестован в начале декабря 1869 года, когда объезжал паству. На допросе он объявил себя священнослужителем: «Вдруг был я обложен оковами железными и во время закования один из понятых молдаван, зверонравный человек, взявши меня крепко обеими руками за ножный ступень, и насильственно мучительски перекрутил мне ногу от суставов своих, на которую теперь даже и ступить не смею».

Прихожане добились освобождения священника под залог. Из дома он писал архиепископу: «Я теперь болен нахожусь ногами и всем телом моим, и вконец здравия не имею, так что за службу выйти не могу, за что прошу Ваше Святительство сотворить о мне молитву»[278].

Священник Савва Денисов, служивший на Дону, писал архиепископу в марте 1873 года из тюрьмы: «Заключение прискорбное подобно шумному Вавилону, не имею покойного места, где бы принести молитву кроме богомыслия. Едина молитва, та утешает мя и веселит сердце мое. О, возлюбленный архипастырю! Что сотворю? Не вем! Желает душа моя освободиться от сих уз, вельми стесняет меня темница, ибо она исполнена родом строптивым и развращенным»[279].

Священноинок Евфимий (Непеин) с Алтая летом 1877 года возвращался из Москвы на родину с походной церковью, антиминсом и запасными дарами. По дороге он был задержан и обыскан в присутствии священника Синодальной Церкви. «Разбирательство было вещей и надругание над ними от понятых и от караульных волостных. И прочие жители – обыватели села того и волостные со священником – до святых даров касались неумовенными руками, и писарь цигарку курил, когда эти вещи пересматривал и переписывал… Надругательство чинили над антимисом, распарывали антимис. Все простым людям доверил приходской священник руководствовать! И сам тоже не имел ни епитрахили, ни поручей. Так во ужасти я, Непеин, говорил священнику: “Бесстрашие поимели около святыни!” Он на то ответил, что “Это я считаю несвященным”»[280].

К сожалению, это была обычная картина повсеместных расправ с верующими в царствование Александра II «Освободителя». Впрочем, иногда происходило нечто совершенно выдающееся по своему кощунству и глумлению. Об одном таком происшествии сообщается во всеподданнейшем прошении Александру II, поданном через министра внутренних дел Петра Александровича Валуева.