Таинственная незнакомка

Когда смех умолк, все выпили за здоровье веселого бочара и за благополучный исход его поездки в священную Баварию. Одна только Хильда была погружена в раздумье. С сомнением в голосе она спросила у Гейнера:

«Ты говоришь, что убежал прямо из-за стола в чем был? Но в Берлин ты вернулся в своем пальто и со всеми инструментами!»

Все с удивлением посмотрели сначала на Хильду, потом на Гейнера. Но он только расхохотался в ответ:

«Эй, Бруно, поздравляю тебя с такой невестой! Запомни на будущее — она хочет знать все досконально».

«Мы тоже», — пробормотал Фриц Гёбель, а Бруно поднялся со стула и, как судья, выпрямился во весь рост перед Гейнером:

«Обвиняемый Вильке, вы должны говорить только правду, ничего не прибавляя и не утаивая. Расскажите еще раз подробно о вашем бегстве. Прибаутками и выдумками мы довольствоваться не желаем!»

Гейнер Вильке ухмыльнулся:

«Да ради бога! Сами увидите, как это получилось! Ну, значит, убежал я в лес. Это действительно правда. Да и что мне еще оставалось? Ночью я раздобыл длинную лестницу. Я знал, где расположена комната батрачки Лизель. Ну а умения лазать по окнам мне не занимать, чего-чего, а это я умею. Сначала я хорошенько согрелся, причем Лизель помогала мне, как могла. Но потом она начала беспокоиться, так как Макс, старший сын кулака, тоже собирался навестить ее этой ночью. Только она мне успела сказать об этом, как послышался скрип лестницы. Пулей выскочив из кровати, я забрался под нее, убедив еще раз Лизель в том, что отлично лазаю. Из-под кровати все прекрасно слышно. Лизель спросила Макса, куда хозяин запрятал инструменты этого красного из Берлина. Макс, конечно, все выболтал. Потом, когда он наконец убрался, прихватив с собой и лестницу, — ему, конечно, и в голову не пришло спросить, как она очутилась у окна, а может, он решил, что эту услугу оказал ему какой-нибудь святой Килиан, Корбиниан или Флориан, — так вот, когда он убрался, мы с Лизель стали обдумывать, как бы мне достать свои вещи и потихоньку выбраться из дома. Лизель дала мне юбку и большой платок на плечи, и я, одетый служанкой, прокрался, покуда не начало светать, в сарай и забрал свои вещи, а юбку и платок, как мы договорились, оставил в курятнике и припустил из Мариенау к ближайшей станции. Спокойным я себя почувствовал только тогда, когда сел в поезд, идущий в Берлин».

Хильда произнесла среди всеобщего смеха:

«Я пью за Лизель. А товарищу Гейнеру я ставлю в упрек то, что он поспешил с выводами, назвав всех баварцев твердолобыми. Что бы с тобой сейчас было, если бы не Лизель, неблагодарный ты человек! Ты всегда пасуешь перед трудностями во время поездок?»

Эльза Гёбель была согласна с дочерью. А отец и Бруно не приняли ничьей стороны. Они сказали, что сначала надо взглянуть на эту Лизель.

«Вы, пожалуй тоже захотите залезть к ней в окно, — запротестовала Хильда, — от вас всего можно ожидать».

Настроение у всех было прекрасное. Глинтвейн кончался. Старый год был на исходе.

«Принеси-ка миску, — попросил наконец Фриц Гёбель. — Будем разливать свинец. Посмотрим, что нам предскажет знаменитый берлинский свинцовый оракул».

Они расплавили свинец и с ложки опустили в воду. В холодной воде он застывал в виде причудливых фигур. Каждый постарался отгадать, что означает его фигура. Отгадки возникали одна фантастичнее другой.

Бруно показалось, что он видит большую колыбель с полдюжиной прелестных малышей.

У Гейнера получилось что-то крестообразное.

«Это распятие, — застонал он, — значит, баварские святоши не отказались от мысли догнать меня, Где же лестница? Мне опять придется спасаться у Лизель».

Мать попыталась но клубку беспорядочно переплетенных нитей свинца угадать, что ожидает ее сына Карла, который работает в Рейнской области.

Последнюю попытку с остатками свинца предпринял Фриц Гёбель. Коснувшись воды, свинец зашипел и раскатился крошечными капельками. В целом картина напомнила кольцо.

«В вашем доме будет свадьба», — предположил Гейнер.

Фриц покачал головой:

«Фактически они уже давно муж и жена. Когда они поставят штамп в паспорт, это не так важно. Нет, кольцо подсказывает мне, что если мы всегда будем крепко держаться друга друга, то нас никто не одолеет и даже через пятьдесят лет мы опять вместе справим такой же веселый новогодний вечер».

Стрелки кухонных часов отсчитывали последнюю минуту 1929 года. Хильда наполнила стаканы. Все встали, разговор стих. Любые слова были бы сейчас некстати. Все обнялись и расцеловались. Крепкие рукопожатия, которыми они обменялись, означали: мы остались теми же, мы не расстались, мы продолжим наш путь с высоко поднятой головой.

Обнимая отца, Хильда произнесла тихо, но так, чтобы ее слышали остальные:

«Мы не забудем твоего кольца, папа. И мы добьемся того, чтобы все люди могли быть так же счастливы, как мы сейчас. За счастливый тысяча девятьсот тридцатый!»