Тайны русской империи

Солженицын глубоко заинтересованно переживает разрушительность современного государственного управления Россией и отрицательно оценивает реальное демократическое руководство страны. О пагубности и безнравственности современной представительной системы он пишет: «Такая (современная. — М.С.) избирательная система отталкивает от выборной борьбы людей скромных, достойных, нравственных, духовно развитых, — то есть лучший уровень в народе, тех людей — мы редко увидим в депутатах» (с. 49). Все это правильно, хотя проблема здесь совсем не в системе избирательной, а в системе самого демократического принципа, которому совершенно не нужны лучшие и достойнейшие люди в представительстве. Демократию вообще не интересует качество, сю правит количество голосов, поданных за ту или иную партию. Поиск истины или правильности того или иного решения — это не забота демократии; законным для нее является лишь то решение, за которое выскажется большинство голосовавших, — дальше этого она не стремится. Нравственный стержень, свойственный личности, не понятен математическому поиску больших чисел.

Демократический принцип очень плохо приспосабливается к национальным особенностям стран, в которых существует. Он, если можно так в данном случае выразиться, космополитичен и стремится к унификации того организма, в который попадает, часто не сообразуясь с невозможностью сочетания своего среднестатистического демократического социального шаблона с многогранной, сформированной веками, структурой национального общества. Эту же мысль, но другими словами выразил великий Н.М. Карамзин: «Я хвалю самодержавие, а не либеральные идеи: то есть хвалю печи зимою в северном климате».

Демократия же предлагает нам жить в неком общечеловеческом стандартном для всех социальном мире, некоем социальном прокрустовом ложе, неизбежно калечащем нацию.

Духовная агрессия сектантства. После поражения в политико-экономической холодной войне в России начинает завоевываться и духовное пространство. Опасность протестантских сект осознается даже нашим сонливым обществом. «Православие и протестантизм в России, — пишет отец Андрей Кураев, —…оказались в состоянии прямой конфронтации… Пока наши богословы занимались “богословием мира”, протестантский мир (прежде всего в США) копил силы для броска в разваленный Советский Союз. К двухтысячному году протестанты намерены создать в России 200 000 своих приходов (у Русской православной церкви во всем СССР к 1988 г. было порядка 11 000 приходов, в 1996 г. их столько же на территории России»^{345}.

Такова реальность, грозящая духовным завоеванием нашего Отечества. Протестантские сектанты агрессивны, беззастенчивы, напористы, тоталитарны и прямолинейны. Наше же православие, как правильно пишет о. Андрей, «слишком ненавязчиво, слишком тактично»^{346}.

Сектантская энергичность привлекает многих молодых людей, отходящих от советского атеизма и попадающихся на рекламную риторику примитивных сект.

Рассматривая в своей книге вопросы различий христианских конфессий, обвинения, возводимые протестантами на православных в крещении детей, иконопочитании, Евхаристии, о. Андрей шаг за шагом объясняет без всякого озлобления неправду их вероучения по этим вопросам. Православие, возникшее в век апостольский, говорит на языке этой эпохи, эпохи вочеловечивания Иисуса Христа, высшего развития эллинской культуры и римской государственности. Этот язык непонятен ни католичеству с его средневековым миросозерцанием, ни протестантизму с его языком нового времени. Все непонятное страшит, тревожит, не дает покоя, его хочется сделать ясным, похожим на себя. Современность, которой стремятся соответствовать неопротестантские общины, резко контрастирует с бытом и нравственными требованиями православия. «Любой человек, — пишет автор, — замечает в православии (осуждая или восхищаясь) поразительное нежелание сгибаться под ветром современности и перестраиваться по требованиям газет и мод. Православие и есть протест, сквозь двадцать веков пронесший умение дерзить современности… Чтобы принять, исполнить и применить к себе нормы церковно-православной жизни, веры и аскезы, нужно больше решимости, последовательности, я бы сказал — больше настойчивости и дисциплинированности протеста, чем для того, чтобы бегать на “евангельские” посиделки и капустники в дома культуры»^{347}.

Прогрессисты светские и «духовные» видят в таком противлении «духу времени» опасность для себя. Православие мешает обмирщению общества, его апостасии, с которой легко уживаются протестантские секты.