Тайны тринадцатой жизни

Вина, женщины и вечер.Об ушедшем не скорбя,Наслаждайся,мир не веченДля меня и для тебя!Наслаждайся, путь недолог,Об отчётах позабудь:«Сколько было перепёлок,Сколько принято на грудь?»Всё затмится душной теньюИль скукожится в огне.Помни,только наслажденьеНе изменится в цене.А поэт – ценитель женщин —Пьёт, чаруя и любя.Наслаждайся,мир не веченДля меня и для тебя!

Благословение

«К талантам отношение предвзятое», – пишет Владлен Смычкин и откладывает ручку «паркер».

«Ну и кому я хочу сказать об этом?» – рассуждает поэт. Те, кто не хотят признавать моё творчество и без того ведают, что творят. А те, кто будет читать это, то есть рядовые граждане, обычно весьма далеки от всех наших проблем. Им дела нет, как и через какие связи выплыл тот или другой творец. Выплыл и хорошо. Утонул, ну что ж поделаешь; никто к тебе со спасательным кругом не подбежит, багром тащить не станет. Пусть даже и вздохнёт по не пробившемуся таланту, да что с того? Он и о себе такого же мнения: не дали вырасти до большого руководителя или не пропустили его проект. Какая-то бездарь со связями пропихнула свою разработку, которую и внедрили в производство. В результате его более дешёвый и экономичный прибор не у дел, а дорогой и ненадёжный пошёл на новый автомобиль, где он постоянно подводит автолюбителя. Потом все плюются и говорят, что наши делать не умеют и берут, хоть и подержаный, но зарубежный «форд-фокус». Вот и во всём у нас такой фокус получается.

От подобных грустных мыслей Владлен находил противоядие в поисках мудрых мыслей. И вот что он отыскал у Анатоля Франса, который отвечает на его душевные терзания следующим изречением:

«Для оценки произведения искусства у нас никогда не будет ничего, кроме чувства и разума, а это самые неточные инструменты в мире».

Владлен думал о несовершенстве человеческих взаимоотношений и чаще склонялся к тому, что не мешало бы просто засесть за работу, напрочь отбросив все попытки прижизненного самоутверждения. Просто взять и заняться каторжным трудом прозаика: роман за романом, без сна и отдыха, без богемы и вылазок на природу. И даже без женщин: сколько времени уходит на них!.. Работает же так Дубравин над своей историей Старой Качели.

«А с другой стороны, – размышляет Смычкин, – что же я сам в этом процессе? Где же справедливость? Я тружусь, чтобы кто-то читал и радовался жизни, а я в это время должен прозябать в своей келье. Ведь даже вечно занятый крестьянин, который выращивает хлеб, и тот имеет минуты покоя и забвения. И ему перепадает возможность пропустить чарку-другую за праздничным столом, в тёплой компании друзей и домочадцев. И ему, надо думать, доводится завалить подвернувшуюся молодуху, в обход вездесущих соседских глаз и ушей, где один видевший окажется важнее сорока слышавших.

Вот и получается, что я в своей келье молюсь за всё человечество, а оно спокойно прожигает свой отпущенный срок в разврате, обжорстве и праздности духа. Кто-то верно сказал, что Бог – это справедливость. Нет ничего обидного в том, когда все в равной мере и трудятся, и страдают, и гибнут, если надо спасать дом, семью, Отечество. Но обидно, если одни и трудятся, и гибнут, а другие…»

– Привет, Владлен! – услышал поэт голос с улицы. Он встал из-за письменного стола и подошёл к открытому окну:

– А, брат Пихенько, каким ветром тебя принесло сюда?

– Идём, Влад, там Гарик свою ненаглядную ко мне привёл. Говорит, ты, Пихенько, у нас один женатый, а мы в сравнении с тобой так себе, пустоцветы.

– Как это пустоцветы! – возмутился Смычкин, – пусть за себя говорит, а меня не трогает. Пустоцвет. Тоже мне, ботаник нашёлся.

– Да я не об этом сейчас, – извинительным тоном стал говорить Пихенько. Он у меня и у тебя благословения просит. Иначе, говорит, ни за что удачи не будет в семейной жизни. Вот за тобой послал. Веди, говорит, этого затворника сам. Я боюсь его отрывать, он, говорит, драться может кинуться, если его от творческого процесса отрываешь.

– Врёт паразит, никого я ещё не бил, кто отрывал меня от письменного стола. Я такой неусидчивый, что сам только и жду какого-нибудь приключения, чтобы уклониться от дела. Был бы повод, чтобы оправдать мою лень. Так что ты мог и домой зайти, а не с улицы орать.

– Побоялся я, Владлен, ты такой вспыльчивый бываешь.

– Да, а я что-то не замечал…

– Правда, особенно, если тебя не восхваляют. Тебе, как коту, обязательно надо за ухом почёсывать.

– Пихенько, у тебя инвалидности нет?

– Нет!

– Будет!..

– Вот только ты говорил, что не дерёшься, а тут сразу инвалидностью угрожаешь…

– Не будешь прикалываться!