Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Другой тяжёлый период был связан с супом из моркови, вернее, из морковной ботвы, поскольку мы в нём ни разу не нашли ни следа самих овощей. Это был просто отвар без капли жира, полученный путём кипячения листьев. Ботвы в супе было очень много, но проглотить её ни у кого не получалось. Объяснялось это, скорее всего, тем, что в военный лагерь по соседству привозили много овощей — и все листья великодушно отдавали в лагерь для военнопленных.

Время нашего пребывания в лагере № 188 в 1944–1945 годах можно было бы разделить на эры или периоды, так же как это делают специалисты по древней истории. Можно было бы говорить об эре рыбного супа, мимолётном периоде супа из яиц, периоде горохового супа (когда пленные на самом дне котелка находили семь-восемь горошин, плававших в прозрачной жидкости), эре кукурузного супа, о которой я сейчас расскажу, поскольку это отразилось на мне весьма печально.

В одно прекрасное утро, как только мы начали делить хлеб, в бараке раздались восторженные единодушные крики: «Печенье! Мы будем есть печенье!» На деле это оказался кукурузный хлеб, испечённый в виде прямоугольников. Выглядел он прекрасно, но с первого же укуса нас постигло разочарование: он был ужасным на вкус и день ото дня становился всё хуже. Днём и вечером нам давали жёлтый суп из кукурузной муки, достаточно наваристый и чуть менее противного вкуса. В течение нескольких недель нам давали кукурузу утром, днём и вечером! От одного из поваров я узнал, что им привезли мешки с кукурузной мукой, которые до этого хранились в сыром месте, и поэтому их содержимое прокисло и начало плесневеть. Когда хлеб разламывали, оба куска оставались связаны волокнами плесени, а запах был тошнотворным. Через неделю, видя этот хлеб, я умирал от желания вонзить в него зубы, так аппетитно он выглядел, но мой организм сопротивлялся и категорически отказывался глотать эту испорченную пищу. Тогда я думал, что умру от голода рядом с куском хлеба. Именно в этот критический момент, когда я почти сдался и морально, и физически, почти отчаялся, мне посчастливилось пережить один из самых вдохновляющих моментов за всё время плена.

По прибытии в лагерь молодой (он был младше меня на пять лет) Жак Фритш, для своих — Жанки, узнал, что в таком-то бараке находится его земляк. Какое разочарование постигло его, когда он увидел этого молодого учителя, которого он едва знал, ведь он надеялся встретить старого приятеля! Тем не менее мы стали часто встречаться, и дружба, которая в дальнейшем только крепла, объединила нас сразу и навсегда. Жак был прирождённым мастером и умел работать и по металлу, и по дереву одинаково хорошо. Я бережно храню нож, который он сделал для меня в лагере. Поскольку у Жанки был доступ в мастерскую с абразивными кругами для заточки инструмента, его посетила гениальная мысль: время от времени предлагать поварам на кухне свои услуги по заточке ножей. Таким образом он нашёл средство иногда улучшать свой рацион благодаря небольшим прибавкам, особенно тем, которые он получал на лазаретной кухне, где для больных готовили еду получше. Однажды я увидел, как Жак подходит к моему бараку, пряча что-то под курткой. В то время мне было хуже всего и морально, и физически. Сам страдающий от голода, он вынул из-под куртки целый котелок лапши, который он получил за помощь на лазаретной кухне! И это произошло в один из самых критических моментов нашего пребывания в Тамбове, когда голод убил любое чувство солидарности среди заключённых, когда каждый не думал ни о ком, кроме себя, когда за кусок хлеба отрекались от собственного брата, когда все мы стали братьями-врагами, как это хорошо сказал в своём интервью Камиль Хиртц, страсбургский художник и поэт, бывший узник Тамбова. Чтобы оценить всё значение этого бескорыстного жеста человеческой солидарности, надо пережить это самому. Я буду вечно помнить об этом и буду ему благодарен до конца моих дней.

Раздача хлеба Рис. А. Тиама

Нож, сделанный в лагере другом Шарля Жаком Фритшем