Театр и военные действия. История прифронтового города

Жаловаться учителям – «стучать» – по школьным понятиям было «западло». Не по-пацански. Изобретались иные методы. Часто искали защиты у каких-то авторитетных «старшаков», живших поблизости от дома. Уличное деление на «своих» и «чужих» было жестким. За «своих» надо было выходить драться, даже если лично тебя это не касалось[273]. Выжить в одиночку в школе было невозможно. Не читая Киплинга, не зная даже, кто это такой Маугли, школа военного времени жила по закону джунглей. Суровому, но по-своему справедливому. Как сама жизнь.

В школе существовала и пионерская и комсомольская организации. Они «вели работу». Проводили собрания, слеты, линейки и прочие классные часы. Но все это было… не то чтобы понарошку, а как положено, как в другой реальности. Как голосование за Шверника или «бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию» после зачтения резолюции на собрании трудового коллектива, посвященного подведению итогов работы за квартал текущего года, что бы в той резолюции ни говорилось. Эти две параллельные вселенные – реальная и идеологическая – вполне себе уживались, практически нигде не пересекаясь. Пионеры и комсомольцы вместе с тем были хулиганами, воришками и предводителями уличных ватаг. Одно другому не помеха.

При таких условиях успеваемость и дисциплина были весьма и весьма так себе. Прогулы учеников по несколько дней кряду никого не удивляли. У тех, кого по меркам мирного времени еще могли считать детьми, были уже вполне взрослые заботы и обязанности – на них оставляли дом, пока взрослые работали.

Обычные педагогические приемчики – всякие там вызовы в школу родителей, угрозы исключения, серьезные разговоры в кабинетах директора и прочее в таком роде – не действовали в полной мере. Как вызвать родителей, коли они по 12 часов на работе? И что им сказать? Сами учителя все прекрасно понимали.

Дети и родители за школу тогда не очень и держались. В ней не видели особого проку. Для большинства выходцев из семей рабочих, крестьян, мелких служащих – словом, всех «не начальников» школа-семилетка являлась пределом возможностей. Препятствием для дальнейшей учебы становился пресловутый «стеклянный потолок»[274], то есть некие скрытые обстоятельства, которые не пускают к вроде бы видимой цели.

Незаметно, но совершенно естественно произошло негласное классовое расслоение советского общества. Именно в школе это проявлялось особенно наглядно. В Коломне была (и сейчас есть) школа № 9 в квартале «директорских домов» на улице Октябрьской революции, в прежнее время называвшейся Шоссейной. Учебное заведение с хорошей традицией – изначально «девятка» была «министерской школой» при Коломзаводе, и после революции, когда ликвидировали гимназии, она осталась одна «со старого времени». При застройке новых кварталов города школа перебралась в новенькое здание, построенное в стиле конструктивизма. Там сложился сильный педагогический коллектив. Учебное заведение «держало марку». Там обучались дети «из хороших семей» – сотрудников госбезопасности, милиции, военных, руководства промышленных предприятий и ответственных работников торговли. Они и жили в домах вокруг школы.

Для детей из семей попроще и школы были простенькие. Заботы у учеников этих школ были совсем не те, что у «мажоров». Сама среда, в которой подрастали дети семей рабочих и мелких служащих, не очень располагала к учебе. К тому ж сдерживающим фактором при переходе в старшие классы школы и продолжении учебы в вузе или техникуме была необходимость внесения платы.

Постановлением Совнаркома № 638 от 26 октября 1940 года, подписанным председателем Совета народных комиссаров В. М. Молотовым, устанавливалась плата за обучение в 8–10 классах средней школы, техникумах, педагогических училищах, сельхозтехникумах. Размер взноса варьировался в зависимости от места жительства: в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик он составлял 200 рублей в год, во всех остальных городах и селах – по 150 рублей. В высших учебных заведениях Москвы, Ленинграда и столиц республик надлежало вносить плату по 400 рублей на каждый учебный год. В провинциальных вузах платили по 300 рублей[275].

За годы войны многие семьи попали в крайне затруднительное материальное положение. Платить за обучение в старших классах, средних и высших учебных заведениях не могли. Просто не имели возможности. Ведь кроме собственно внесения платы за обучение учащихся надо было полностью содержать. А как это сделать, если в семье не один ребенок, а муж воюет или погиб?

И тогда совершенно естественно возникал вопрос: если семь классов предел, то почему именно семь, а не пять? Велика ли разница? Поэтому рано взрослевшие подростки военной поры и не хотели «ходить в детях», манкируя школой, предпочитали поступать в ремесленное училище[276] или просто пойти на завод, чтобы через месяц-другой ученичества «выйти на разряд» и стать полноценным рабочим.