Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия

В то время настроение в Уайтхолле было мрачным, хотя и не пораженческим. Если для многих в его залах права личности и роль цивилизаторской миссии в постепенном наделении ими подданных империи мало что изменили, то мировая атмосфера в результате войны и ее разрушений продолжала меняться. В течение нескольких месяцев, предшествовавших голосованию 10 декабря, британские мандарины лавировали между Декларацией, которая, как и преамбула Хартии, не имела юридической силы, и зарождающимися Пактами, которые в той или иной степени должны были иметь юридическую силу. К счастью для Британии, Пакты заняли значительное время переговоров и в итоге были отделены от Декларации, что вызвало недоумение одного из членов парламента от лейбористской партии, Эрика Флетчера:

Устав [ООН] предполагал, что после последней войны будет создан некий международный механизм для определения и защиты прав человека - четырех свобод, по классическому выражению президента Рузвельта. В свете опыта фашизма и нацизма считалось, что существует тесная связь между признанием прав человека и сохранением мира во всем мире.

Свои опасения Флетчер подкрепил неизменной фразой: !Я должен считать насмешкой и фикцией благочестивую декларацию, которая не будет иметь обязательной силы». В итоге именно так и произошло, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Колониальное ведомство было настроено по отношению к такому повороту событий весьма оптимистично, а его секретарь Артур Крич Джонс писал: "Заключение пакта и предложения по его реализации ... могут затянуться на некоторое время". С колониальной точки зрения такая возможность не представляется особенно невыгодной".

Потребовалось еще три десятилетия, чтобы Пакты были выработаны и вступили в силу, но и тогда они оказались почти такими же целеустремленными, как и сама Декларация. Тем не менее, статьи 13, 21 и 25 Декларации - свобода передвижения, участие в демократическом управлении и социальное обеспечение - "могут быть крайне трудно совместимы" в империи, по словам представителей Колониального ведомства. По этому поводу Крич Джонс высказался прямо: ВДПЧ потенциально является "источником смущения" для империи. Как бы то ни было, отсутствие юридически обязывающих механизмов действия Декларации лишало ее морального смысла для тех, кто ставил под сомнение саму предпосылку универсальных прав, и превращало ее в лучшем случае в статью веры для верующих. Через год после того, как торжества по случаю принятия ВДПЧ отгремели, Херш Лаутерпахт, профессор международного права Уэвелла в Кембридже и первый автор англоязычной книги, отстаивающей международную защиту прав человека, высказал свое сожаление по этому поводу:

В момент принятия Декларации не было чувства неловкости по поводу несоответствия между восторженным признанием фундаментального характера провозглашенных в Декларации прав человека и отказом признать их в качестве источника юридического обязательства, обязательного в сфере поведения, что само по себе поднимает кардинальный вопрос международной морали.

Если Лаутерпахт был разочарован необязательным характером Декларации, то защита, предоставляемая Женевскими конвенциями 1949 г., была более обнадеживающей для него и других скептиков ВДПЧ, по крайней мере, для западного мира. Переговоры по Декларации шли параллельно с переговорами по Женевским конвенциям, и их разработка была предпринята с целью укрепления принципов гуманности на войне. Момент прав человека, сформировавшийся в ВДПЧ, первоначально пересекся с гуманитарным правом, создав "юридически-моральную модификацию", которая перешла от защиты прав солдат к защите прав гражданского населения в военное время. Это "изменение", по мнению Бойда ван Дейка, "отчасти явилось результатом заявлений союзников в военное время, осуждавших колониальный стиль борьбы с повстанцами для "цивилизованных" европейцев, что впоследствии бумерангом вернулось к ним". Более ранние Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, не запрещавшие строго репрессий, захвата заложников и коллективных наказаний и не отказывавшиеся от использования концентрационных лагерей, в основном защищали солдат от гражданского населения, а не наоборот. Более того, колониальное население, по мнению юристов-международников и европейских политиков, считалось нецивилизованным и, следовательно, не подпадало под действие международных законов и мер защиты в военное время. В межвоенные годы Международный комитет Красного Креста собирался в Монако и Токио, где его делегаты разработали гораздо более емкий свод принципов гуманизации войны, включая ограничения на воздушные бомбардировки, хотя европейские державы признали оба проекта мертвыми по прибытии.