Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия

То, что Токийский проект был реанимирован после Второй мировой войны, отразило изменение глобальных настроений в отношении правил ведения войны и гражданских лиц, подобных тем, которые стали жертвами политики нацистской Германии, ранее предназначавшейся для колонизированного населения. Это был уникальный момент времени, и рузвельтовские идеи свободы получили распространение в сферах, выходящих за рамки переговоров по ВДПЧ. Этот побочный эффект проявился в самых первых проектах пересмотренных и расширенных Женевских конвенций, где норвежский юрист Фреде Кастберг, в числе прочих, стремился применить гуманитарное право военного времени не только к межгосударственным конфликтам, но и к гражданским и колониальным войнам. Такой шаг был серьезным отступлением, признающим универсальные требования к правам - требования, сформулированные в современном дискурсе прав человека, - и накладывающим ограничения на суверенитет европейских колонизаторов в их империях.

Однако, в конечном счете, подстрекательство Великобритании, Франции и США - первых двух стран, стремящихся защитить свои колониальные привилегии и строгие правила суверенитета, а вторых, поглощенных проблемами холодной войны, - навсегда поставило крест на любых значимых формулировках о правах человека или защите колониальных прав в заключительных документах Женевских конвенций. Такие люди, как Лаутерпахт, могли превозносить обязательные конвенции как "инструменты, устанавливающие юридические обязательства в области прав, в отличие от простого провозглашения моральных принципов и идеальных норм поведения". Однако вопрос о том, изменят ли эти обязательства и принципы каким-либо существенным образом противоповстанческие действия в колонизированном мире, оставался открытым. Исключив все ссылки на универсальные права человека и заменив в предыдущем проекте формулировку "колониальные войны" на "немеждународные вооруженные конфликты", подписавшие Конвенцию стороны также приняли Общую статью 3, которая, помимо прочего, давала определение некомбатантам и тем, кто сдается в плен. Статья также устанавливала меры защиты, которые включали запрет "в любое время и в любом месте" "насилия над жизнью и личностью, в частности, убийств всех видов, нанесения увечий, жестокого обращения и пыток", а также "посягательств на достоинство, в частности, унижающего достоинство обращения".

В соответствии с Общей статьей 3 договаривающиеся стороны были обязаны соблюдать условия конвенций только в империи и, соответственно, внутри страны, когда возникали "немеждународные вооруженные конфликты". На практике это означало, что колонизаторы, такие как Великобритания, могли по своему усмотрению определять применимость Общей статьи 3 к чрезвычайному положению или любым другим гражданским беспорядкам. Уайтхолл имел большую свободу действий при определении того, соответствует ли та или иная война конца империи неопределенному стандарту "немеждународного вооруженного конфликта", который зависел от произвольных показателей "интенсивности". Не существовало международного наблюдательного совета, который определял бы наличие или отсутствие "вооруженного конфликта". Именно неоднозначность определения "интенсивности" насилия в "вооруженном конфликте" позволяла Великобритании и другим странам обходить Общую статью 3 в своих империях и в других местах, если они того пожелают.

Хотя Женевские конвенции 1949 г. существенно отличались от Гаагских конвенций, предоставляя многочисленные гарантии как военнопленным, так и гражданскому населению, смысл их окончательного оформления мало чем отличался от расовой иерархии и защиты суверенитета, лежавших в основе интерпретаций более ранних гуманитарных законов. Однако разница в историческом контексте между началом века и 1949 г. была очевидна не только в отказе от прямых формулировок о "цивилизованном" и "нецивилизованном" населении, но и в самом существовании статьи 3, свидетельствующей об одном из первых посягательств на колониальный суверенитет, каким бы анемичным он ни был. В то же время отказ от каких-либо универсальных требований в отношении прав, даже гражданских лиц во время конфликта, стал еще одним свидетельством непреходящего совокупного веса колониальных интересов и иерархических представлений о цивилизации и гражданстве, которые лежали в их основе, а также узаконенного беззакония, от которого зависело их сохранение. Либеральный империализм, прошедший испытание кратковременным расцветом норм в области прав человека, в послевоенную эпоху международного гуманитарного права и его исключений проявился живым и здоровым.