Тихий океан… лишь называется тихим

      Решив таким образом проблему, Сомов принялся лихорадочно обдумывать, как лучше использовать фактор неожиданности для помощи соседям. Несколько минут они неслись по дороге, уходящей в горы. Вдруг бронетранспортёр резко подбросило. Если б не оглушительный грохот взрыва, можно было подумать, что машина налетела одним колесом на здоровенный камень. Грохнувшись, БТР застыл как вкопанный, послышались глухие выстрелы. Под лязг пуль, отскакивавших от брони и дорожных камней, солдаты спрыгнули с машины и заняли круговую оборону.

      Их позиция оказалась крайне невыгодной: кругом возвышались скалы, откуда шёл шквальный огонь; солдаты были как на ладони. Попрятались за камни, как могли; отстреливались. Им казалось, что бой длится долго, очень-очень долго, но на самом деле это было не так. К ночи от попавшего в засаду отделения осталось половина. Огонь с догоравшего бронетранспортёра бросал тусклые блики на скривлённое, перепачканное лицо истекавшего кровью старлея. Он давно валялся без сознания.

У Феди и Алика боеприпасы закончились и свои, и те, что удалось найти у погибших сослуживцев. Немного патронов имелось у двух остававшихся ещё в живых более бережливых бойцов – ефрейтора Шестопалова и рядового Кузнецова. Но этого явно не хватит! Тут-то и появились они. Враги шли в полный рост, человек сорок, смеялись сквозь чёрные бороды, словно обкуренные. Их крики на чужом языке перемежались исковерканными русскими словами:

– Ну что, э-э-э, патроны кончылся? Вылаз суда, собака, рэзать будэм!

      Когда противники подошли вплотную, оцепеневший ефрейтор Шестопалов бросил автомат и поднял руки.

– Вот умныца, – обрадованно гаркнул тот, что был ближе и направил дуло в сторону Кузи. – А ты что? Герой, да?

      Он не успел закончить. В следующее мгновение его череп пробили пули. Рядовой Кузнецов успел зацепить ещё одного врага, на этом патроны кончились. А через две секунды изрешечённое тело героя легло бездыханным в траву.

***

      Так оказались в плену эти четверо: рядовые Федя и Алик, да их командиры – ефрейтор Шестопалов и старший лейтенант Сомов. Раненый взводный, которого ребята притащили на руках, лишь через сутки пришёл в сознание, но оставался очень плох. Их пару раз перевозили с места на место, допрашивали, выбивали с них за освобождение выкуп. Но так получилось – взять с этих русских было нечего. Вся деревенская родня Рахметова и Шестопалова не смогла бы собрать и десятую часть требуемой суммы; Федина бабушка – тоже, а про отца парень предпочёл не вспоминать; ну, а Сомов с бандитами общаться отказался.

Вскоре оказались пленники на этой базе в лесу. Тут заприметил Федя ещё двоих пленных; точнее, заложников. Не солдаты, а какие-то иностранцы, журналисты – мужчина и женщина с измождёнными лицами, возрастом лет около пятидесяти. Их держали отдельно, да и обращались с ними куда как лучше. Солдат же бросили в глубокую вонючую яму, закрытую сверху решёткой. Охранник, постоянно торчащий сверху, считал своим долгом время от времени помочиться на них. Раз в день пленным бросали какие-то объедки и бутылку воды. Периодически их вытаскивали и начинали бить, иногда тыкали ножами, при этом иностранцы с выпученными глазами всегда сидели на земле чуть поодаль.

      Во время издевательств и пыток мучители никогда не спешили. Растягивали процесс, словно получая от этого какое-то извращённое удовольствие. Они могли отвлечься, словно позабыв о пленных и долго-долго обсуждать что-то на своём гыркающем наречии. В такие минуты Алик шёпотом молил Аллаха, чтобы изверги больше не подходили к ним. Но чудо не спешило произойти. Словно вспомнив о том, зачем они здесь, бородачи в камуфляже как бы нехотя возвращались к своей «работе». Иногда живодёры заводили беседу со своими жертвами, расспрашивали, как ни в чём не бывало, о жизни, о планах и мечтах. А потом снова доставали свои длинные ножи и принимались ковырять ими плоть связанных пленников. Сколько раз пожалел Федя, что не оставил в том бою напоследок гранату, как завидовал он лёгкой участи своего товарища рядового Кузнецова!

      Алику доставалось больше других. Вот и на этот раз со словами: «Слушай, брат, ты же муслим, пойдём говорить о вере» его вновь увели с глаз. Через некоторое время он вернулся к сослуживцам сильно избитый, шипя под нос:

– Ничего, каждой чистой душе воздастся добром за добро, а шайтанам этим злом за зло.

– Когда же воздастся? – спросил Федя.

– Воистину, Аллах скор в расчёте.

– Значит, скоро, говоришь?

– Не я. Коран говорит. Сура четырнадцать, аят пятьдесят один.

В Фединых глазах все их палачи были, словно на одно лицо. Выделялся лишь коренастый бородач с гладко выбритым черепом, через который тянулся шрам. Мустафа. Похоже, нездешний; говорил негромко, мало, но к словам Мустафы остальные всегда прислушивались. На Федю этот супостат как-то особенно недобро посматривал, в такие мгновения холод ужаса сковывал пленного: «Что может быть на уме у такого?»