Том 29. Письма 1833-1854

По-моему, в рукописи есть много очень удачных мест. Особенно хорошо то, что касается Кэти. Если я не распространяюсь по этому поводу, то потому лишь, что всегда бываю удручен тяжелым чувством ответственности, поощряя кого-нибудь стать на сей тернистый путь, где так мало наград и столько провалов, где…

Но я не стану читать Вам проповедь. Хотя, при гаснущем огне, когда первые тени нового романа уже призрачно витают надо мною (как это обычно бывает, стоит мне закончить очередную книгу), мне и в самом деле грозит опасность приступить к столь тяжкому занятию и превратиться в докучливого наставника, вместо того чтобы оставаться веселым и беспечным Джо.

А посему — спокойной ночи. И знайте, что Вы всегда можете мне довериться и никогда не увидите мрачной гримасы на моем лице, каким бы мрачным оно ни было!

240У. МАКРИДИ

Девоншир-террас,

27 февраля 1851 г.

Мой дорогой Макриди,

Сегодня Форстер сказал мне, что Вы хотите, чтобы в субботу, после того как будут пить за Ваше здоровье, был прочитан сонет Теннисона. Я твердо убежден в том, что Вы выбрали для этого очень неподходящее время. У меня нет никаких сомнений, что при столь волнующих обстоятельствах слушатели не примут его так, как должно. Если бы читать его предстояло мне, я ни в коем случае не стал бы этого делать в такое время, в огромном помещении, битком набитом народом. У меня есть какое-то необъяснимое предчувствие, что эта затея обречена на провал.

Встретившись сегодня утром с Бульвером, я рассказал ему о Вашем желании, и он тут же согласился со мной. Я мог бы назвать Вам несколько причин, заставляющих меня придерживаться такого мнения. Но я надеюсь, что Вы настолько доверяете мне, что в этом нет необходимости. Не могу не сказать несколько слов о вчерашнем вечере. Мне кажется, мой милый друг, я как-то говорил Вам, что еще в ту пору, когда я мальчуганом следил за Вами из партера, я был искренним и преданным Вашим поклонником: и что, по-моему, в блестящем сонме Ваших верных приверженцев не было ни одного вернее меня. По мере того как я обогащался духовно — а благоприятные обстоятельства обогащали мой разум и мое состояние, — я все ревностней старался (если только это возможно) постичь Вас. Я забыл обо всем суетном, что было в моей жизни, когда вчера вечером тот скромный облик, которому я столь многим и так давно уже обязан — кому дано измерить это? — так величественно скрылся от моего телесного взора. И если бы я попытался описать Вам то, что я чувствовал тогда — печаль свою о невозвратимой потере или радость при мысли, что мы прощаемся с Вами не потому, что Господь призвал Вас к себе, — лишь несколько капель, расплывшихся на этом листке (капель отнюдь не чернильных) смогли бы дать какое-то представление о том волнении, которым я охвачен.

Но зачем писать об этом? Я лишь как-то облегчил свою переполненную душу и дал Вам весьма слабое представление о том, что сейчас творится в ней; впрочем и это уже немало, и я отсылаю письмо.

Всегда, дорогой мой Макриди, Ваш нежно любящий Друг.

241СЭРУ ЭДВАРДУ БУЛЬВЕР-ЛИТТОНУ

Кнутфорд Лодж, Грейт-Молверн,

воскресенье, 23 марта 1851 г.

Дорогой Бульвер, я решил отказаться от мысли написать новый фарс и сыграть старый! Ради бога, поймите меня правильно, ведь я горю желанием объяснить Вам все по порядку и не сомневаюсь в том, что Вы со мной согласитесь.

У меня масса работы, а переписки в связи с этой пьесой, должно быть, не меньше, чем в министерстве внутренних дел. Со временем и того и другого будет еще больше, так как герцог свалил на нас выбор и приглашение зрителей [220], чтобы не нанести оскорбления (насколько я понимаю, избежать этого никак нельзя) двум-трем сотням очень близких ему и очень обидчивых друзей. Плотники, художники-декораторы, портные, сапожники, музыканты — самые разнообразные люди нуждаются в моем постоянном внимании. Стоун — это жернов на шее: мне придется раз пятьдесят пройти с ним его роль, не считая репетиций. В довершение всего, если вычесть дни репетиций и разъездов, у меня остается лишь три свободных дня в неделю, но за это же время я должен обдумывать и писать для «Домашнего чтения». И сверх всего прочего, сам фарс внушает мне сомнение. Я написал первую сцену, короткую и смешную, но не считаю, что стиль фарса мне подходит. Пытаюсь внести в него смысл, но это противно духу фарса. Меня удручает то, что я обману надежды зрителей, так как не смогу дать им в этом жанре то, чего они от меня ждут. Они, наверное, будут разочарованы самим содержанием вещи, и я так остро чувствую несоответствие жанра моим возможностям, что не могу увлечься собственным фарсом, как увлекался пьесами других авторов. А ведь мы с Лемоном до такой степени прославились постановкой фарсов, и это обстоятельство побуждает зрителей решить заранее, что они поднимут рев. Все это заставляет меня отказаться от фарса. Я глубоко убежден, что пьесы заменят его, и не сомневаюсь, что Вы со мной согласитесь.