Том 29. Письма 1833-1854

«О обитатели полей, забудьте ваши вздохи! Когда б вы знали, как грызут нас лондонские блохи!» Прошел слух, что Вы явитесь сюда в качестве представителя Дорсетшира. В таком случае, прибыв в столицу для исполнения своих обязанностей в парламенте, помните, что Вам следует остерегаться спрашивать дорогу у прохожих. Они направят Вас в противоположную сторону, просто, как выражается простой народ, «розыгрыша ради», то бить сыграют с Вами злую шутку. Лучше справиться в солидном магазине иди обратиться к полисмену. Последнего Вы распознаете по синему одеянию и очень тусклым серебряным пуговицам, а также по шляпе, тулья которой сделана из липкого пластыря. Весьма возможно, что в каком-нибудь подозрительном закоулке Вам встретится субъект с чрезвычайно интеллектуальной внешностью возле необычного столика с тремя наперстками. Он предложит Вам биться об заклад, но Вы не поддавайтесь, ибо он хочет Вас надуть. И не вздумайте покупать за бесценок с аукциона столовое серебро. Это тоже надувательство. А если Вам захочется посмотреть в театре по-настоящему хорошую игру (хотя и несколько сдержанную для истинной трагедии), то я осмелюсь рекомендовать Вам Королевский театр, Друри-Лейн. Дорогу туда укажет любой. Это недалеко от Стрэнда, и Вы узнаете сей храм искусства по полному отсутствию публики у любого входа. Кеб стоит восемнадцать пенсов за милю. А лондонская миля в два раза короче дорсетширской! Портер — два пенса пинта. А то, что покрепче, четыре. Зоологический сад находится в Риджент-парке, входной билет шиллинг. Что касается улиц, то советую посмотреть Риджент-стрит и Квадрант, Бонд-стрит, Пикадилли, Оксфорд-стрит и Чипсайд. По-моему, они со временем Вам понравятся, хотя поначалу ошеломят Вас шумом и суетой. Если смогу быть чем-нибудь полезен, я в Вашем распоряжении. С лучшими пожеланиями Вашему семейству, столь далекому от нашего Вавилона, примите мои уверения, дражайший друг, в преданности Вам.

P. S. Совсем забыл добавить, что всадник на Чаринг-кросс по пути к парламенту — статуя Карла I.

247ДЖОРДЖУ КРУКШЕНКУ

Девоншир-террас,

25 мая 1851 г.

Дорогой Джордж!

Уверяю Вас, в моем отношении к Вам никогда не было ни малейшего холодка, и я неизменно питал и питаю к Вам самую нежную дружбу. Бесконечные мелкие заботы, которые как будто неотъемлемы от деятельной жизни, часто мешают нам встречаться, но я никогда не испытывал к Вам отчуждения или хотя бы тени обиды. Их нет в моем сердце, иначе Ваше письмо не только растрогало бы меня своей теплотой, но и огорчило бы. Но их нет и никогда не было.

Должен с огорчением сказать, что моя жена очень нездорова. Ей нужен покой, и мы в ближайшее время уезжаем в Бродстэрс, чтобы пробыть там до конца октября. Она, так же как и Джорджина, нежно кланяется миссис Крукшенк.

Надеюсь навестить Вас в самое ближайшее время, чтобы одним рукопожатием рассеять остатки Ваших сомнений — если они все-таки не исчезнут. Я охотно признаю, что мое поведение на первый взгляд их оправдывает (хотя не понимаю, в чем именно) и что во всем виноват я (хотя, право, нечаянно), однако поверьте, что я пишу со всей искренностью и ничего не утаиваю.

Как всегда, Ваш верный друг.

248ЧАРЛЬЗУ НАЙТУ

Бродстэрс, Кент,

воскресенье, 27 июня 1851 г.

Дорогой Найт!

Эта «Тень» поистине превосходна! Я отослал ее в типографию, и Уилс перешлет Вам корректуру. Быть может, Вы подправите начало, где употребление прошедшего времени вместо настоящего несколько портит общий эффект.

Насколько я понял, каждая фраза в этой статье — это всегда описание того, что встает перед мысленным взором: тень, скользящая перед ним. То, что произошло, должно показываться в процессе действия. Не так ли? Например, если бы я писал «Тень Робинзона Крузо», я не сказал бы: «Был такой мальчик в Гулле, и отец предостерегал его о том, что значит стать моряком» и т. д., а сказал бы: «Есть в Гулле мальчик». Ведь в этой «Тени» он навеки остается мальчиком в Гулле; его жизнь для меня — смена теней, но в ней нет ни одного «был». Если я захочу перейти к его взрослым годам, я могу сделать это беспрепятственно. Эти тени не меняются по законам реального мира. Ни одна страница его жизни не становится прошлым; стоит мне только вновь вызвать ее к чарующему и эфемерному существованию, и единственная смерть, которая может его постигнуть, — это моя смерть. Вот почему он бессмертен для бесчисленных тысяч своих почитателей. Если Вы согласны со мной, то, может быть, Вы проглядите корректуру половины или хотя бы первой трети статьи, чтобы проверить, такое ли она создает впечатление. В противном случае достаточно будет кое-где изменить время глагола, и все.