Том 3. Стихотворения и поэмы 1907–1921

Из «Записки о двенадцати»

…в январе 1918 года я в последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе 1907 или в марте 1914. Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было писано в согласии со стихией: например, во время и после окончания «Двенадцати» я несколько дней ошущал физически, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира). Поэтому те, кто видит в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой, — будь они враги или друзья моей поэмы.

Было бы неправдой, вместе с тем, отрицать всякое отношение «Двенадцати» к политике. Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях — природы, жизни и искусства; в море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой; и в этом стакане воды тоже происходила тогда буря, — легко сказать: говорили об уничтожении дипломатии, о новой юстиции, о прекращении войны, тогда уже четырехлетней! — Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугою над ними. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать»; оттого в поэме осталась капля политики.

Посмотрим, что сделает с этим время. Может быть, всякая политика так грязна, что одна капля ее замутит и разложит все остальное; может быть, она не убьет смысла поэмы; может быть, наконец — кто знает! — она окажется бродилом, благодаря которому «Двенадцать» прочтут когда-нибудь в не наши времена. Сам я теперь могу говорить об этом только с иронией; но — не будем сейчас брать на себя решительного суда.

1 апреля 1920

Переводы из Гейне, редактированные А. Блоком

«Глаза мне ночь покрыла…»

Глаза мне ночь покрыла,Рот придавил свинец,В гробу с остывшим сердцемЛежал я, как мертвец.Как долго, я не знаю,Проспал я так, но вдругПроснулся я и слышу:В мой гроб раздался стук.«Ты хочешь встать, мой Генрих?День вечный засиял,Все мертвые воскресли,Век радости настал».Любовь моя, не в силах,Горючая слезаДавно уж ослепила,Выжгла мои глаза.«Хочу я с глаз, мой Генрих,Лобзаньем ночь прогнать;И ангелов, и небоТы должен увидать».Любовь моя, не в силах,Струится кровь рекой,Ты сердце укололаМне словом, как иглой.«Тихонько сердце, Генрих,Рукой закрыть позволь;И кровь не будет литься,Утихнет сразу боль».Любовь моя, не в силах,Пробит насквозь висок;Стрелял в него я, знаешь,Когда украл тебя рок.«Я локонами, Генрих,Висок могу зажать,И кровь уйдет обратно,И будешь здоров опять».Так сладостно просила,Не мог я устоять;Хотел навстречу милойПодняться я и встать.Тогда раскрылись раны,Рванулся из грудиПоток бурлящей крови,И я воскрес — гляди!

«Жил был король суровый…»

Жил был король суровый,Старик седой, угрюм душой;И жил король суровыйС женою молодой.И жил был паж веселый,Кудряв, и юн, и смел душой;Носил он шлейф тяжелыйЗа юной госпожой.Ты помнишь эту песню?Она грустна, она светла!Они погибли вместе,Любовь обоих сожгла.

Поле битвы при Гастингсе