Тотальная война. Выход из позиционного тупика

Наступил час, когда надлежало окончательно выяснить, желает ли германский народ продолжать войну, если переговоры с противником не приведут к приемлемому для нас миру? В утвердительном случае было пора приступить к соответствующим приготовлениям. Из суждений печати верховное командование получило благоприятное представление относительно возможности продолжать войну. После своей речи 5 октября принц Макс еще ничего не сделал для осуществления выраженных им тогда, на крайний случай, намерений. Я обратился по этому поводу с соответствующим запросом. Мне также нужно было знать, на какую точку зрения станет новое правительство в вопросе о восточных областях, чтобы сообразовать с ней военные мероприятия верховного командования.

Последовательный ход событий в России не был известен новому кабинету; его охватывал лишь вице-канцлер фон Пайер. Я не знал, являлись ли и теперь те же взгляды руководящими, что и в феврале. Ввиду исключительного значения этого вопроса я считал необходимым обменяться мнениями. Я спросил принца Макса, как правительство оценивает большевистскую опасность, и нуждаемся ли мы в дальнейшем в Украине для нашего снабжения? Для разрешения последнего вопроса требовалось предварительно разобраться в вопросе совместно с Австро-Венгрией.

Я принял участие в одном из заседаний военного кабинета, состоявшемся в непосредственной связи с моей беседой с имперским канцлером.

Рассматривался «лист вопросов»; все было подвергнуто весьма последовательному обсуждению; особых решений принято не было. На этом же заседании обсуждалась статья Вальтера Ратенау о «Levee en masse»[68], напечатанная в «Vossishe Zeitung». Такие громкие выражения были мне не совсем понятны. Условия были теперь совершенно иные, чем в 1870–1871 годах. Однако германский народ имел еще энергию и силы, которые надо было выявить и использовать. Следовательно, еще находились люди, которые вместе со мной верили, что германский народ, несмотря на все сделанные им невероятные усилия, может дать еще большее напряжение. Жаль только, что они раньше не выступили с этими предложениями. Для меня это являлось особенно примечательным, и у меня воскресали новые надежды, когда за продолжение войны начали высказываться люди, которые в остальном совершенно расходились со мной во взглядах.

При закрытии заседания кабинета принц Макс благодарил меня за мой приезд. В согласии с генерал-фельдмаршалом я подчеркнул в кратком ответе, что верховное командование будет лояльно поддерживать новое правительство.

Кабинет был слишком многоголовый. Правда, он носил название военного кабинета, но не имел ничего общего с кабинетами наших врагов.

Вечером на короткое время меня еще посетили различные руководящие в общественной жизни лица и спрашивали, действительно ли верховное командование является инициатором предложения перемирия и мира. Я особенно резко подчеркнул правильность этих сведений, и уже 9 октября, после того как я убедился, что это не вызовет вредных военных последствий, я дал подобное же сообщение для печати. Моим долгом перед правительством принца Макса было давать такие объяснения; подробно же разъяснять всем мои предположения и чувства не входило в мои обязанности.

Ответ на первую ноту Вильсона был отправлен с обоюдного согласия правительства и верховного командования. Мне удалось присовокупить к началу ответа вопрос, становятся ли Англия и Франция также на точку зрения этих 14 пунктов. Верховное командование не принимало никакого участия в составлении внутриполитической программы, с тоном которой оно не могло соглашаться. Наши действия вновь показывали недостойную торопливость – выбрасывать за борт все, что до сих пор было для нас свято. Противник должен был с удовольствием наблюдать, как мы все ближе приближались к перевороту.