Тотальная война. Выход из позиционного тупика

Правда, мы находимся в очень тяжелом положении, но мы преждевременно не должны складывать оружия, и если нам удастся так составить ноту, что населению все станет совершенно ясно, то не все еще будет потеряно».

Статс-секретарь Фридберг говорил в том же духе и полагал:

«Во всяком случае мы должны действовать, не теряя времени».

Наряду с вопросом о пополнении существовал еще вопрос о подъеме морального напряжения, от которого зависело все. Почему же те, которые знали его положение, не обратились раньше с призывом? Это остается для меня неразрешенной и роковой загадкой.

Об общем нашем военном положении я не мог сказать ничего нового. О Западном фронте я повторил то же, что уже говорил 10 октября: «Я считаю, что прорыв нашего фронта возможен, но не считаю его вероятным. Если вы ставите вопрос о том, что лежит у меня на душе, то я могу только ответить: я прорыва не боюсь».

Изменение к худшему оставалось возможным в любой момент, но в течение последних боев не случилось ничего для нас неожиданного. Фронт держится не лучше и не хуже, чем раньше. Наши войска давали те результаты, на которые рассчитывало верховное командование. Как мне представлялось, наступательный порыв противника шел на убыль.

Переговоры с Вильсоном до сих пор не привели ни к какому результату. Мы сохраняли полную свободу решений и могли продолжать или прервать переговоры. В обоих направлениях мы могли действовать, не будучи ничем связаны. Разве развитие вооружений является преступлением, если вы честным образом стремитесь к миру и вам в нем отказывают? Разве является преступлением отказ от искренне желанного соглашения, если противник требует большего, чем вы можете дать? Разве кто-нибудь бросил Троцкому обвинение в нелояльном образе действий, когда в начале февраля он отказался подписать мирный договор? В искренности нашего тяготения к миру никто не мог сомневаться. С другой стороны, это было наше полное право – до последнего защищать нашу жизнь и честь. Долгом правительства перед народом являлось применить все доступные средства, чтобы при заключении искренне желанного соглашения с Антантой, по крайней мере, не быть вынужденными на слишком тяжелые уступки. Простейшее умозаключение приводило к выводу, что чем сильнее мы будем в военном отношении, тем в лучших условиях сможем вести переговоры.

Теперь положение было таково, что продолжение войны являлось нашим долгом, если мы не хотели сдаться на милость врага, не оставлявшего нам больше никаких надежд. Проявление энергии с нашей стороны могло лишь улучшить, но ни в коем случае не ухудшить наше положение. К этому стремились лучшие элементы армии и очень значительная часть народа.

Большая часть германского народа еще могла и хотела отдать армии свои последние силы. Обязанностью правительства являлось превратить это желание в действительность. Я высказался в этом смысле. В общем, я высказал те же мысли, о которых говорил имперский канцлер 5 октября, а также поставил на обсуждение, не следует ли депутата Эберта, как лидера социал-демократии, включить в состав правительства, чтобы через его посредство повысить силу сопротивления народа и влить новые силы для дальнейшего ведения войны. В согласии с адмиралом Шеером отказаться от подводной войны я считал невозможным. Она беспрерывно пожирала силы Англии, и выпустить из рук такое оружие по первому же окрику противника было бы таким признанием слабости, что хуже нельзя было и придумать. Это должно было страшно повысить неприятельские аппетиты.

Тогда статс-секретарь Зольф бросил мне упрек в том, что я изменил свое мнение. Я был поражен: ведь правительство в крайнем случае также хотело продолжать войну. Даже если я теперь давал более уверенную оценку обстановки, чем раньше, то каждый благоприятный штрих в характеристике нашего военного положения мог и должен был лишь радовать статс-секретаря, так как это облегчало ему ведение переговоров. К тому же в этот момент мое внимание отнюдь не было приковано к разрыву переговоров. Я жаждал лишь внести ясность в наше мышление и в нашу конечную волю. Я еще раз резюмировал все сказанное мною в следующих словах: