Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Общепринятые общественные договоренности и основанные на них установки не только не признают большинство изнасилований преступлениями, но и выдают их за сексуальные отношения по согласию, за которые несет ответственность жертва. Так женщины обнаруживают ужасающий разрыв между своим опытом и социально конструируемой реальностью[242]. Они узнают, что при изнасиловании их не только подвергают насилию, но и лишают чести. К ним относятся с большим презрением, чем к побежденным солдатам, поскольку никто не признает, что они проиграли в неравном бою. Наоборот, их винят в том, что они предали собственные моральные стандарты и сами способствовали своему поражению. Одна из жертв изнасилования рассказывает, как ее критиковали и обвиняли:

«Это было просто ужасно, [моя мать] не верила, что меня изнасиловали! Она была убеждена, что я сама напросилась… [Мои родители] настолько сильно промыли мне мозги насчет того, что меня никто не насиловал, что я и сама начала в этом сомневаться. А может, я сама этого хотела? Ведь говорят же, что женщину невозможно изнасиловать, если она того не хочет»[243]. Напротив, поддержка близких может избавить пострадавшую от ощущений стыда, стигмы и загрязненности. Другая пережившая изнасилование девушка, которой повезло с близкими больше, рассказывает, как ее утешал друг: «Я сказала: “Мне четырнадцать лет, и я больше не девственница”. Он ответил: “Это не имеет никакого отношения к девственности. Когда-нибудь ты влюбишься и займешься любовью – и вот тогда-то ты ее лишишься. А не в процессе того, что произошло (слова «изнасилование» он не произнес). Случившееся не имеет с этим ничего общего”»[244].

Помимо проблем чувства стыда и сомнений, перед травмированными людьми стоит еще одна трудная задача: прийти к справедливой и разумной оценке своего поведения, найдя баланс между ошибочным чувством вины и отрицанием всякой моральной ответственности. Чтобы разобраться с чувством вины, выжившим необходима помощь людей, готовых признать, что травмирующее событие имело место, придержать свою точку зрения и просто быть свидетелями их рассказа. Когда кто-то способен выслушать, не обвиняя, переживший травму человек может принять, что не смог соответствовать идеализированным стандартам действий в экстремальных ситуациях. В конечном счете он придет к реалистичной оценке своего поведения и справедливому суждению о том, кто и какую несет ответственность.

В своем исследовании ветеранов войны с ПТСР Герберт Хендин и Энн Хаас выяснили, что решение проблемы чувства вины требует подробного понимания человеком конкретных причин, по которым он себя винит, а не слепого всепрощения. Например, молодой офицер, который выжил после того, как джип, в котором он ехал с несколькими товарищами, подорвался на мине, винил себя за то, что выжил, в то время как другие погибли. Ему казалось, что это он должен был быть за рулем джипа. На первый взгляд подобное самоедство не имело под собой никаких оснований. Однако тщательное исследование обстоятельств, приведших к катастрофе, позволило выяснить, что этот офицер имел привычку уклоняться от ответственности и сделал не все возможное, чтобы защитить своих подчиненных. Когда неопытный командир приказал ему выдвигаться на джипе, он не возразил, хотя и знал, что это неразумно. Таким образом, своим бездействием он подверг риску себя и своих солдат. В этом метафорическом смысле он винил себя за то, что не был «за рулем»[245].

Схожие проблемы проявляются во время лечения переживших изнасилование: зачастую они предаются горьким самообвинениям либо за то, что подвергли себя риску, либо за неэффективное сопротивление. Именно к этим аргументам прибегают насильники, перекладывая вину за изнасилование на жертву. Последняя не может прийти к справедливой оценке собственного поведения до тех пор, пока четко не поймет, что никакие действия с ее стороны не снимают с насильника ответственности за его преступление.