Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

«Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было очень много и что эти многие не были ни извращенцами, ни садистами, что они были и остаются ужасающе нормальными. С точки зрения правовых институтов и наших нравственных стандартов эта нормальность была куда более ужасающей, чем все его зверства, вместе взятые»[264].

Авторитарный, скрытный, порой страдающий манией величия или даже паранойей, абьюзер тем не менее чрезвычайно чуток к реалиям власти и социальным нормам. Лишь изредка у него бывают нелады с законом; наоборот, он ищет ситуации, в которых его тираническое поведение будут встречать терпимостью, попустительством или восхищением. Его вид обеспечивает превосходный камуфляж, ибо мало кто поверит, что страшное преступление может быть совершено человеком с такой обычной, ничем не примечательной внешностью.

Первой целью преступника, по-видимому, является порабощение жертвы, и он достигает этой цели, применяя деспотический контроль над каждым аспектом ее жизни. Но простая покорность редко удовлетворяет его; по-видимому, он испытывает психологическую потребность оправдывать свои преступления, а для этого ему необходима поддержка жертвы. Поэтому он неустанно требует от нее выражений почтения, благодарности или даже любви. Его высшая цель – воспитание добровольной жертвы. Заложники, политзаключенные, избиваемые женщины и рабы – все они отмечают любопытную психологическую зависимость тюремщика от своего пленника. Джордж Оруэлл так описывает тоталитарное мышление в романе «1984»:

«Мы не довольствуемся негативным послушанием и даже самой униженной покорностью. Когда вы окончательно нам сдадитесь, вы сдадитесь по собственной воле. Мы уничтожаем еретика не потому, что он нам сопротивляется; покуда он сопротивляется, мы его не уничтожим. Мы обратим его, мы захватим его душу до самого дна, мы его переделаем. Мы выжжем в нем все зло и все иллюзии; он примет нашу сторону – не формально, а искренне, умом и сердцем»[265].

Стремление к полному контролю над другим человеком – общий знаменатель всех форм тирании. Тоталитарные правительства требуют покаяния и политического обращения жертв в свою веру. Рабовладельцы требуют благодарности от своих рабов. Религиозные секты требуют ритуализированных жертвоприношений в знак покорности божественной воле лидера. Преступники, совершающие домашнее насилие, требуют, чтобы их жертвы доказывали свое полное послушание и верность, оставив все остальные отношения. Секс-преступники требуют, чтобы их жертвы находили сексуальное удовлетворение в покорности. Тотальный контроль над другим человеком – это ключевая движущая сила порнографии. Эротическая привлекательность этой фантазии для миллионов ужасающе нормальных мужчин питает гигантскую индустрию, в которой женщины и дети подвергаются насилию, и не в фантазии, а в реальности[266].

Психологическое доминирование

Методы, дающие возможность одному человеку порабощать другого, на удивление однообразны. Рассказы заложников, политзаключенных и бывших узников концентрационных лагерей из всех уголков земного шара обладают пугающим сходством. Опираясь на показания политзаключенных из совершенно разных культур, Международная амнистия в 1973 году опубликовала «рейтинг принуждения», подробно описав эти методы[267]. В тоталитарных политических системах порой удается проследить передачу методов принуждения от одной тайной полицейской службы или террористической группировки к другой.

Те же методы используются для порабощения женщин в проституции, порнографии и в семье. В организованной преступной группировке сутенеры и порнографы иногда обучают друг друга методам принуждения. Систематическое применение таких методов для втягивания женщин в занятие проституцией известно как «маринование»[268]. Даже в ситуации домашнего насилия, где абьюзер не входит ни в какую организацию и не получает инструктажа по этим методам, он снова и снова изобретает их заново. Психолог Ленор Уокер в своем исследовании женщин, подвергавшихся побоям, отмечала, что техники принуждения, «хоть и были уникальны для каждого отдельного человека, все же отличались примечательным сходством»[269].