Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

«Все мои книги пишутся по-разному. Каждая рассказывает свою особенную историю… Однако я вижу, что все они – повторение одного и того же. Каждая из них сфокусирована на одном или нескольких мужчинах с сильным характером, которые сталкиваются с насилием, сопротивляются ему и обнаруживают за его бесчеловечностью тонкий луч надежды. Повторение – это немой язык притесняемого ребенка. Я не удивляюсь, находя в структуре моих произведений его проявления, слишком эфемерные, чтобы быть выраженными словами: точно отзвуки молитвенного барабана, которые не столько слышишь, сколько ощущаешь в области сердца»[366].

В близких отношениях выжившие движимы стремлением к защите и заботе и преследуемы страхом брошенности или эксплуатации. В поисках спасения они могут тянуться к властным авторитетным фигурам, которые, как им кажется, обещают особые, полные заботы отношения. Идеализируя человека, к которому привязаны, они пытаются не поддаваться постоянному страху доминирования либо предательства.

Однако избранный неизбежно не оправдывает эти фантастические ожидания. Разочаровавшись, они могут ругать последними словами того самого человека, которого совсем недавно обожали. Обычные межличностные конфликты тоже могут провоцировать у повзрослевших людей, пострадавших в детстве от повторяющегося насилия, сильную тревожность, депрессию или ярость. Но в их сознании даже мелкие обиды вызывают воспоминания о намеренно жестоком обращении. Эти искажения не так-то легко скорректировать опытом, поскольку одним из последствий пережитого в детстве насилия может стать недостаток вербальных и социальных навыков разрешения конфликтов. Таким образом, у выживших людей развивается шаблон напряженных, нестабильных отношений с многократным разыгрыванием драматических историй спасения, несправедливости и предательства.

Людям, пережившим насилие в детстве, почти всегда невероятно трудно защитить себя в контексте близких отношений. Отчаянная жажда заботы и любви затрудняет установление безопасных и уместных границ в отношениях с другими. Их склонность принижать себя и идеализировать тех, к кому они привязываются, еще сильнее затуманивает разумную оценку. Эмпатическая настроенность на желания других и привычка к автоматическому, почти бессознательному повиновению также делают их уязвимыми перед любым облеченным властью или авторитетом лицом. Диссоциативный стиль защиты затрудняет формирование сознательной и точной оценки опасности. А желание исправить травмирующий опыт может приводить к возрождению с этой целью опасных ситуаций и как следствие воспроизведению ситуаций насилия.

По всем этим причинам у людей, переживших насилие в детстве, высок риск повторения виктимизации, когда они становятся взрослыми. Статистические данные на этот счет выглядят убедительно, по крайней мере в отношении женщин. Риск изнасилования, сексуальных домогательств или побоев, высокий для женщин в целом, практически удваивается для тех, кто стал объектом сексуального насилия в детстве. По итогам исследования женщин, переживших в детстве инцест, проведенного Дианой Расселл, две трети из них впоследствии подвергались изнасилованиям[367].

Таким образом, вырастая, ребенок, бывший некогда жертвой насилия, кажется, обречен снова переживать опыт травмы не только в воспоминаниях, но и в повседневной жизни. Вот размышления одной из выживших о непрекращающемся насилии в своей жизни: