Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Во время беседы я был изумлен и мне было непонятно, как крестьяне-поляки из соседних деревень вокруг лагеря оставались равнодушными, ведь нет сомнения, что они чувствуют смрад от трупов, которые сейчас эксгумируют из массовых захоронений и сжигают, ведь они, несомненно, видят столб дыма, который стелется на десятки километров вокруг лагеря? Как могут поляки, будучи свидетелями того, что здесь происходит, не известить об этом весь мир? Где польское подполье? Я всегда раздумывал о том, что польские партизаны внезапно атакуют лагерь, чтобы захватить все имущество, которое скопилось. Я знал, что ни один человек не приложит усилий только для того, чтобы нас освободить, однако такое разбойное нападение позволит нам убежать или, по крайней мере, облегчит побег. Живя на арийской стороне, я читал газеты польского подполья, описывающие преступления немцев, но в них никогда не говорилось о том, что они делают с евреями. Мы для них не существовали, когда они писали о подполье, о лагерях, об облавах и арестах, – речь шла только о поляках.

Мои друзья кивали головами в знак согласия. Равнодушие окружающего нас мира ко всему, что происходит в лагере, вызывало у нас чувство беспомощности и отчаяние.

20. Избиения

Мы вернулись с работы в лесу, сгибаясь от тяжести деревьев. По четыре человека мы несли срубленные деревянные стволы длиной около 6 м. Их вес увеличивала полная влагой кора. Стволы предстояло установить у забора на юго-западной стороне лагеря. Мы вырыли землю и вставили стволы рядом с существующим забором из колючей проволоки с вплетенными ветвями сосны. Последние были переплетены плотно, так что даже на небольшом расстоянии было невозможно увидеть, что происходило по ту сторону. Мы работали, стоя на лестницах, и впервые я увидел обширную песчаную почву за пределами лагеря, на которой, кроме отдельных кустов ракитника, ничего не росло. Юго-западная часть лагеря находилась между железной дорогой и лесной стеной. Железная дорога вела к трудовому лагерю, он был в нескольких милях от нас. По той же железной дороге людей привозили в наш лагерь для ликвидации в газовых камерах. Когда прибывал транспорт с людьми, вход в трудовой лагерь закрывался, поезд сворачивал налево, на боковую колею, и вагоны приходили к баракам лагеря смерти.

Мы увеличили высоту забора более чем на три метра. Немцы, вероятно, узнали, что с этой стороны можно было увидеть верхнюю часть горы одежды и бульдозера, разбрасывающего трупы, потому и последовал соответствующий приказ. На такой высоте было невозможно камуфлировать колючую проволоку так, как это делалось обычно. Немцы решили, что кусты ракитника с низким весом из-за небольшого количества воды можно хорошо использовать для этой цели. Они приказали нам связать кусты ракиты между столбами с помощью проволоки, что способствовало свободному движению воздуха, тем самым сильный ветер не сбросил бы маскировку. После вплетения в ограду этих ветвей мы уже не видели ничего, что творилось внутри лагеря. Во время работ Сидов отдалился от нас, оставив под присмотром форарбайтеров. Эти минуты мы использовали для того, чтобы посидеть на поваленных стволах и чуточку прийти в себя после рабского труда. Украинцы оставили нас сразу же по прибытию в лагерь, их задачей было охранять нас только за его пределами. В лагере же мы были окружены сторожевыми вышками, а вдоль забора ходили патрули вооруженных украинцев.

Неожиданно из-за горы маскировочных веток показался эсэсовец Кива с физиономией лисы, полной подозрительности, вынюхивающей подполье в любом месте и подозревающий нас в желании улизнуть от работы. Он подбежал к нашей группе, огрел кнутом форарбайтера Кляйнбаума, спросил, чем мы занимаемся, и записал номера.

После работы мы, как обычно, оказались на площади для построений. Ответственные блоков доложили о количестве людей: сколько из них убито в течение дня, сколько больных (которых, скажем, завтра отправят на смерть) и сколько были на работах в течение дня. Эсэсовец почти не обращал внимания на эти рапорты и просто бормотал: «Zettel, zettel», ожидая, когда ему передадут записки с номерами заключенных. Их предоставили Киве. После этого мы по приказу немцев пели песню на польском «Góralu, czy ci nie żal?». Немцы заставили нас повторить ее, по их мнению, мы пели ее с недостаточным чувством. Я не знаю, почему именно эта песня так нравилась немцам, что они заставляли нас петь ее каждый день, иногда по нескольку раз в день. Может быть, чтобы крестьяне соседних деревень услышали поэтическую песню. А может, это было дополнительной маскировкой того, что происходит здесь.