Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Вслед за тем «высоким гостем» выступил комендант лагеря Франц Штангль. Он сделал несколько шагов вперед и начал с того, что получил «новые правила» в отношении узников. В руках его был листок бумаги с ними. В «новых правилах» было сказано, что можно нам иметь, а что изымается и за что узнику будет положено во время порки 50 ударов, а за что – 25 ударов. Так, если у узника найдут деньги, золото или украшения, его ждет расстрел; за еду, полученную за пределами лагеря, – расстрел; порча имущества, вещей, отобранных у убитых газом, – расстрел; неверное выполнение приказа главного капо – пятьдесят плетей; действия, направленные против форарбайтера, – пятьдесят плетей; невыполнение распоряжений ответственного по блоку – двадцать пять плетей. Будет проведена перепись всех узников, на каждого заведут карточку со всеми сведениями о нем.

После этих речей было обычное вечернее построение. Эсэсовцы оставили нас только после того, как мы спели гимн лагеря «Тверже шаг!», и мы вернулись в бараки. Старшие блоков велели нам усесться на нары, подошли к каждому и стали спрашивать личные данные – фамилию и имя, чтобы составить первый поименный список всех узников Треблинки. Мы все колебались, какие данные им предоставить. В наших руках не было официальных документов, и мы думали, сообщить ли им наши настоящие имена и фамилии или выдумать их. Я выразил мнение, что стоит дать настоящие, подлинные данные, может, хоть список останется после нас – и таким образом узнают, что мы были здесь. Каждый из нас передал свои имя и фамилию.

Спустя несколько дней мы получили треугольники величиной 8 сантиметров, которые были сделаны из цветной кожи, с личным номером. Мы были разделены на три группы по месту нашего проживания; для проживавших первого барака треугольники голубые и зеленые; для жителей второго барака – красного цвета[446]. С этого момента Киве было легко нас искать, записывать номер и вызывать на площадь на исполнение наказаний. Так внезапно из места хаоса и страданий мы превратились в организованный лагерь смерти. С этого дня мы стали официально узниками концлагеря, который назывался Обермайдан Треблинка. В тот же вечер нам впервые дали приказ брить головы и делать это каждые двадцать дней «с целью гигиены». Мы не поверили, что это – настоящая причина. Скорее, это еще один способ «привязать» нас к лагерю и создать дополнительную трудность при попытке побега.

Мы сидели на нарах бритоголовые: Меринг, Пастор, Альфред, Дзялошинский и я. Мы посмотрели друг на друга, на наши бритые головы – мы сильно изменились. Мы стремились предугадать, что принес нам недавний неожиданный визит и какова цель новых указаний. Среди узников шли слухи, что мы были удостоены визита Гиммлера. Профессор Меринг задавался вопросом, неужели нас считают настолько глупыми, чтобы поверить в этот нонсенс. Я высказал ему свое мнение, что ни один человек не думает о нас, мы лишь дополнение к большому для них представлению под названием «Обермайдан», вдобавок они еще хотят усилить контроль над нами.

Во время разговора к нам подошел профессиональный художник из Варшавы, среднего роста, с ястребиным носом и черными усами на светлом лице. На его голове была черная шляпа с большими полями, а на шее черный узкий галстук-бабочка. Я был с ним в теплых дружеских отношениях, поскольку наши с ним разговоры возвращали меня в детство. Когда я входил в его маленькую каморку, которая была у него в расположении Hofjuden, я вспоминал отца, запах краски пробуждал во мне тоску, в беседах с художником я мысленно постоянно возвращался в детство. Он был личностью, не безликим, много рассказывал о своей работе:

– Я рисую цветные картинки, портреты для немцев, они приносят мне фотографии членов своих семей, матерей, жен и детей. Каждый хочет иметь картину со своими близкими. С чувством, с любовью эсэсовцы рассказывают мне о членах семей, какого у них цвета глаза и волосы. По любительским нечетким черно-белым снимкам я рисую им цветные семейные картины. Поверь мне, я предпочел бы нарисовать им в черно-белом разбросанные трупы детей, убитых в «лазарете», вместо того, чтобы рисовать немецкие семьи. Чтоб взяли они картины ими убитых и повесили на стенах своих квартир на память, сукины дети!

Художник рассказал следующее. Ему приказали сделать на белой доске черной краской надписи «На Белосток» и «На Волковыск[447]» с указательной стрелкой. От него также потребовали изготовить доску длиной три метра и высотой восемьдесят сантиметров, написать на ней черной краской «Обермайдан», а на малых досках написать: «Первый класс», «Второй класс», «Третий класс», «Зал ожидания», «Касса» и изготовить модель больших и круглых настенных часов. Я хотел понять, в чем смысл этих указаний и для какой цели используются ими эти надписи, но после долгих споров мы не пришли к какому бы то ни было умному выводу. Усталые после тяжелой работы и напряжения, мы заснули как убитые.