Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Я оглядел двор вокруг и увидел, что он окружен с трех сторон зданиями домов, и только низкие ограждения отделяют его от внутренних двориков. Я быстро проверил окрестности и решил, что если мне не удастся найти отца, то заночую в одном из двориков. Мысль о том, что я нашел место для ночлега, улучшила мое настроение и успокоила меня.

Я поднялся по лестнице и остановился перед дверью справа, на которой была табличка с фамилией Беркан. Я был настолько усталым и удрученным, что мне не пришла в голову мысль, что отец может снимать квартиру, я вышел из подъезда, не постучав. И вновь встретил на выходе консьержку, спросившую скучающим голосом:

– Как так? Ведь пан Балтазар обычно в такие часы дома!

Я ответил ей, что на табличке написано другое имя – «Баркан», на что получил ответ:

– Разумеется, он снимает у семьи Баркан, поднимитесь, пан, и постучите в дверь снова.

Поднялся и постучал. Дверь осторожно открылась, из нее показалась голова отца, украшенная густой шевелюрой и голубыми, глубоко посаженными глазами, смотрящими на меня сквозь очки. Мы стояли друг против друга как вкопанные и молчали, пока отец не пришел в себя, открыл дверь и впустил меня внутрь. Он повел меня в свою комнату и жестом руки показал, что надо молчать. Так мы смотрели друг на друга, ни слова не вырвалось из наших уст. Неожиданно я почувствовал слезы. Отец стоял возле окна, заклеенного черной светомаскировочной от воздушных бомбардировок бумагой, он тоже плакал.

В углу находился мольберт с картиной с изображением Иисуса, одетого в шелковую одежду, у ног виделась надпись: «Иисус, я верю в тебя». Рядом со стойкой на полу лежала незаконченная картина Ченстоховской Божией матери с потемневшим ликом, золотой короной на голове, и на ее правой щеке – два шрама, оставленные шведским мечом. В ее руках – младенец Иисус. Вокруг лежали еще несколько незаконченных картин и рисунков. Пахло масляной краской, этот запах, знакомый мне с детства, напомнил счастливые дни в семье в родном доме. На маленьком письменном столе лежало несколько рисунков, и среди них буханка черного хлеба, немного сливочного масла, сыра и грязная кружка, из которой пили чай.

Отец подал мне руками знаки, что нам следует молчать, и вытащил из ящика стола карандаш с тонко заточенным грифелем, который напомнил мне детство, он всегда точил карандаш небольшим карманным ножом и презирал точилки и тех, кто их использовал. На кусочке бумаги он написал мне красивым почерком: «Сэмэк, где ты был?» Я прошептал ему на ухо, что был в Треблинке, и спросил: «Где мама?» Он написал в спешке, что мама жива и он выдает себя за немого из-за своего плохого польского. Были случаи, когда на него нападали вымогатели, распознавшие в нем еврея. Он пояснил мне письменно, что у него по большей части русский акцент, еще со времен учебы в Петербурге, но в эти дни любой чужой акцент воспринимается как еврейский, и это заставило его выдавать себя за немого. Он написал, что заявил официально, и это даже задекларировано в его поддельной кенкарте, что он является немым.

Он поискал и нашел на столе, на котором царил хаос, маленькую картонку с надписью: «Принимаю заказы на картины маслом, рукотворные портреты с фотографий или с натуры. Цены доступны. Художник немой. Можно посмотреть картины как образцы. Если ко мне обращаются не слишком громким голосом, я слышу и понимаю».

На клочке бумаги он пояснил мне, что точный адрес добавляет от руки, поскольку иногда ему приходится переезжать, а что последнюю фразу вставил, поскольку люди кричали ему в самое ухо, и он опасался, что действительно может оглохнуть. На другой стороне все это было написано уже на немецком.

Он написал мне, что рисует картины святых. Время от времени отец прекращал писать, спрашивал, что происходило со мной и не встречал ли я сестер, на что я отрицательно покачивал головой и шепотом говорил в нескольких словах о себе, поскольку прежде всего хотел знать, что происходило с ним. Он продолжал писать, что картины святых он продает в магазины, продающие «святые вещи», а про маму написал, что она проживает в маленьком городке Гловно[506] (Glovno), близ Лодзи, там она работает на заводе Норблин по производству боеприпасов. За ней следят, поэтому они не могут проживать вместе, но она приезжает навестить его каждые две недели. На этой неделе уже была, и завтра он пошлет ей телеграмму, чтобы она немедленно приехала.

Его рука быстро бежала по белой бумаге. Движением руки он намекнул мне, что у двери нас подслушивают, я понял и начал говорить в полный голос:

– Пан Панкослевски, я рад, что нашел вас, мои родители благословляют вас! Несколько дней назад мы говорили между собой, что стоит сделать, чтобы вы рисовали нашу семью. Все скучают по вас, и хорошо, что вы в Варшаве.