Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

– Когда я вернулась после ареста твоих сестер из Ченстоховы в Опатов, мне стало известно от Вайсблюма, председателя юденрата Сандомира, – ответила мама, – что большая часть еврейского населения была отправлена в Треблинку. Лишь единицы (члены юденрата с их семьями и еще несколько богатых семей) были помещены в новый лагерь, созданный специально для них в Сандомире, и там они остались в живых. Я поехала в Сандомир с мыслью, что найду тебя там. Когда я спросила Вайсблюма, где мой сын, он стыдливо ответил, что ты в Треблинке. Он узнал о тебе от одного из молодых парней по имени Кудлик, который вместе с тобой и всем еврейским населением попал в Треблинку. Он был отправлен в один из рабочих лагерей близ Треблинки, бежал оттуда, вернулся в Сандомир и рассказал, что видел тебя, когда тебя втолкнули в барак, и что ты остался жив. С этой минуты я знала, что ты в лагере смерти Треблинка. Я поехала к папе в Варшаву, взяла у него несколько портретов и картин святых, он подписал мне бумагу, что я его агент, что он получает заказ на выполнение портретов и картин с изображением святых и продает их. С этим вот багажом я ездила в Седльце, а оттуда в Косув. Конечный маршрут оттуда почти до Треблинки я проделала в повозке. Местные крестьяне не хотели принимать меня на ночлег и предостерегали об опасности со стороны украинских охранников, служивших в Треблинке и насиловавших женщин; говорили, что очень опасно находиться вблизи лагеря. Я смотрела на площадь, близкую к лагерю, и чувствовала странный и тошнотворный запах. Крестьяне говорили мне, что за лесом находится лагерь смерти и что это запах разлагающихся и гниющих трупов. Когда мне стало ясно, что я не смогу приблизиться к лагерю на более близкое расстояние и не смогу найти место для ночевки, я вернулась в Варшаву. Я надеялась, что, несмотря ни на что, ты жив.

Мама задала мне вопрос, которого я опасался:

– Может, ты видел в лагере своих сестер?

Как и отцу, я солгал матери и сказал, что мне о них ничего не известно. Мама снова и снова обнимала меня и не сводила с меня глаз. Она продолжала шептать: «Сэмэк, Сэмчик…». И только в этот момент я полностью осознал, что более не являюсь Кацапом из Треблинки. Образы друзей из лагеря встали перед моим взором: Альфред, Пастор, Меринг, Хоронжицкий и все те, кому не посчастливилось, как мне. Может, цель и жажда увидеть родителей помогли мне любой ценой упрямо преодолеть этот ад и выжить. Сознание, что они, вероятно, живы, дало мне силы протянуть.

Мама продолжала постоянно повторять, не веря самой себе: «Ты жив, ты жив…». И вновь страшный вопрос:

– Ты уверен, что не видел их там?

И я вновь отрицательно мотнул головой в знак ответа. В глазах моей матери появился лучик надежды, а у меня перед глазами – пальто и юбки моих сестер, лежавших в песках Треблинки.

На квартире у отца я провел считаные дни. Перед каждым вечером мы притворялись, что я выхожу из квартиры. Отец запирал дверь с силой, чтобы все слышали, что я ушел, затем он осторожно открывал ее, и я украдкой проскальзывал в его комнату и проводил там ночь. Утром же я тихо выскакивал наружу, а затем возвращался и звонил в дверь, чтобы хозяйки квартиры слышали, что я пришел навестить его.

В один из воскресных дней мама взяла меня с собой в предместье Варшавы Влохи навестить вдову известного польского поэта по фамилии Галинский. Там я познакомился с журналистом, работавшим до войны в вечерней газете Варшавы. Он пригласил меня прийти назавтра к нему в офис и там познакомил меня с интеллигентно одетым, уже не очень молодым мужчиной с длинными усами, назвавшимся Генриком[508], и тот задавал вопросы о Треблинке и спросил, есть ли у меня документы. Когда я показал ему имеющиеся документы, он посоветовал мне подготовить новые фотографии. Он спросил меня про отца, и с того дня молодая девушка, блондинка по имени Зося стала приносить тысячу злотых ежемесячно к нам в квартиру на улице Груецка. Это была помощь евреям, скрывавшимся на арийской стороне.

В окнах варшавских магазинов, торговавших «святыми вещами», стали появляться работы отца: Иисус рукой указывает на сердце, из которого исходят два луча, один из которых имеет красный цвет, другой – белый. Отец неплохо зарабатывал, а я помогал по мере сил получать заказы. Однажды я стоял у витрины магазина, торгующего иконами и церковной утварью, и рядом остановились две пани, я услышал их диалог: «Здесь наш Господь Иисус такой красивый!..». На что другая ответила: «Однако у него уж очень обтягивающие одежды…»

Когда я услышал их дискуссию, то сказал, что я художник-профессионал и работаю со своим профессором, который проживает на улице Груецка, рисую «святые картины». Они поаплодировали мне и во время нашего разговора сказали:

– Пан, вы, наверное, подарок с неба – мы приехали специально для того, чтобы заказать картину для церкви Святого Станислава в Седльце.