Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Во время этого дурацкого монолога в голове пронеслись тысячи мыслей. Мы смотрели друг на друга глазами, полными слез. Спустя короткое время отец вышел на несколько минут из комнаты и вернулся с двумя кружками чая. Его рука продолжала писать: «Я общался с хозяйкой квартиры и ее дочерью, старой девой. Сказал, что у меня гость, приехавший ко мне, сын моих знакомых, с данными многообещающего художника, который учился у меня еще до начала войны».

– Я и большие способности… – сказал я, и даже в трагической ситуации мы улыбнулись друг другу.

«Я сказал, что ты бежал из плена и потому у тебя бритая голова. Они жаждут увидеть тебя, мы должны зайти к ним». Мы зашли в кухню в другом конце коридора. Мать и дочь ждали нас. У матери было круглое плоское лицо и глаза, лишенные ресниц, она смотрела на меня с любопытством и сочувствием. Ее худая дочь, не обладавшая четкими движениями, нервная, с явной настороженностью смотрела на меня бегающими глазами. Они пригласили нас сесть и стали спрашивать, каково было в плену. Спокойно, на чистом польском ответил на их вопросы согласно моему работающему воображению.

– Я проживал с родителями в далекой провинции, пан профессор Панкослевский приезжал к нам в летний лагерь до войны и выходил с отцом на охоту. Моя мама хотела заказать несколько портретов моего крестного, майора польской армии, который был убит на войне.

Своего «дядю» я тоже «убил» и превратил в «подполковника» – у меня уже был опыт в сочинении подобных историй, и я видел, что этот рассказ производит должное впечатление. Последовали еще вопросы, медленно исчезло напряжение первых минут. В итоге мы провели приятный вечер и даже не заметили, как перевалило за полночь. Мы попрощались с хозяйками и вернулись в комнату отца. Легли с ним на одно спальное место, и так, прижавшись к отцу, я впервые за долгое время заснул спокойно.

Когда я проснулся, в комнате царил полумрак. Отец сидел на кровати возле меня, и рука была у меня на голове. Я сомкнул глаза. Было хорошо, как в детские годы, когда отец таким образом меня будил, и я знал, что на другом конце моей деревянной белой кровати меня ждет кусок пирога, принесенный отцом из кафе, которое он посетил накануне. И я так же посмотрел на край кровати и сказал:

– Папа, тут не хватает еще пирога.

А он со слезами на глазах ответил:

– Здесь не хватает двух моих дочерей…

Он вышел на кухню, вернулся с чаем и намекнул мне, что хозяйки собираются выйти. Отец снял черную бумагу с окна и взглянул на улицу. После того, как он убедился, что хозяек нет, можно было говорить без боязни.

Отец просил меня детально все рассказать, что происходило со мной в Треблинке[507].

– Посмотри, Сэмэк, – сказал он мне, – как странно живет человек. Я, что всю свою жизнь посвятил созданию еврейского стиля в рисунке, букв иврита, оформлявший синагоги художественными еврейскими орнаментами, сейчас рисую картины с изображениями Иисуса и Богоматери.

– Папочка, ты и сейчас продолжаешь изображать евреев, – ответил я с улыбкой, и мы оба не смогли удержаться от смеха.

Он продолжал свой рассказ.