Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Однажды в воскресенье после обеда ко мне прибыл мой шеф Лефлер и сказал, что гауптштурмфюрер хочет при доме, который я построил, установить такие же ворота, как и дом, и эту работу он поручает мне. Он велел мне начертить проект. Я дал дополнительное объяснение, он все утвердил. Я ему сообщил размер материалов и начал работу. Я схватился за эту работу как утопающий за соломинку. Я понял, что это последняя возможность для налаживания контакта с заговорщиками. Я часто находил причины для посещения лагеря № 1, где мы вместе обдумывали план. Они не давали нам окончательного ответа. Они утверждали, что нужно держаться, чтобы не потерять надежды, и ждать. У нас в лагере строили теперь печи, т. е. решетки, но более массивные, как бы на века. Молодежь смотрела на это все и рвалась к действиям. Мы тоже теряли терпение.

В лагере № 2 мы начали организовываться в группы по пять человек. Каждая пятерка имела свою задачу – уничтожение немецких и украинских команд, поджог зданий, создание проходов для бегущих. Все было подготовлено для этой цели: тупые предметы для убийства, дерево для мостов и бензин для поджога. Дата начала восстания была назначена на 15 июня. Ввиду отсутствия возможностей день восстания был отложен, и так происходило несколько раз. Устанавливали разные сроки. Заседания организационной комиссии происходили после того, как нас закрывали в бараках. Когда уже все, усталые от работы и мук, засыпали, мы собирались в углу нашего барака на верхней наре и проводили заседание. Молодежь мы держали в руках, т. к. она рвалась и хотела начинать без плана. Мы решили действовать совместно с лагерем № 1, иначе это было бы самоубийством. В нашем лагере была небольшая группа, не все оказались способны на борьбу. Как я уже сказал, отношение к нам и питание было лучше, чем в лагере № 1. В лагере № 1 находились 700 работников, а в нашем – 300. Работники лагеря № 1 были измождены и, кроме того, страдали от ужасных мучений и издевательств. Наиболее страшные наказания были за торговлю с украинцами. Я был свидетелем, как одного заключенного привязали в жаркий день к столбу за то, что нашли у него кусок колбасы. Ввиду того, что он был достаточно крепок, он выдержал и не выдал украинца. Я должен отметить, что если немцы узнавали о контрабанде среди украинцев, то нещадно били их нагайкой так, что потом те мстили евреям. Таким образом люди быстро сдавались. В этих случаях Франц приводил их к горящим печам (решеткам), нечеловечески издевался над ними, потом добивал и бросал в огонь. Учитывая все это, мы поняли, что лагерь № 1 восстанет. Без него ничего не получится. Мы приготовили все и ждали сигнала[357].

«Жизнь» шла своим ходом. Мрачные мысли не прекращались. Руководству захотелось игр и развлечений. Только этого им не хватало. Они устраивали концерты, спектакли, танцы и принуждали в них участвовать. «Артистов» забирали на несколько часов с работы и устраивали смотры. В воскресенья происходили по расписанию «спектакли», на которые приходили немцы и украинцы. В хорах пели женщины. В состав оркестра входило три музыканта, которых заставляли играть при казнях. Во время движения на работу заставляли петь еврейские песни. Для нового спектакля шили новые костюмы, но спектакля не было – помешал наш заговор и запланированный побег.

С 12 до 13 часов немцы обедали, а евреи тогда находились во дворе перед столовой и были обязаны их веселить песней и музыкой. Те, кто пел в хоре, работали наравне со всеми, единственное только, что в определенные часы они репетировали. Вообще, над оставшейся горсткой узников палачи забавлялись. Они одевали их как шутов и давали им указания, которые даже у нас, измученных, вызывали смех.

Перед воротами нашего барака стоял выбранный немцами еврейский охранник. Его одели по-черкесски: красные штаны, узкий мундир, деревянные патроны на обеих сторонах груди, а также высокая меховая шапка (папаха). Карабин у него был деревянный. Его заставляли выступать клоуном и танцевать до усталости. По воскресеньям меняли его костюм на белый хлопчатобумажный с красными лампасами и шнурами. Часто его сильно напаивали и забавлялись им. Во время работы никому не разрешалось входить в бараки. Он охранял бараки, звали его Мориц, родом из Ченстоховы[358].

Другой такой же жертвой был так называемый «шайсмайстер». Одетый в костюм кантора, он должен был отпустить себе бороду. При себе у него был будильник, висящий на тесемках на шее. Его задачей было смотреть на часы, когда кто-то входил в уборную. Там нельзя было находиться более трех минут. Его звали Юлиан. Он также был из Ченстоховы. Он был владельцем фабрики металлических изделий. Достаточно было на него взглянуть, чтобы прыснуть от смеха. Мориц принимал все их забавы как должное, даже не понимая, насколько жалко он выглядел. Но Юлиан был человеком серьезным и спокойным. Когда немцы начинали с ним играть, он ужасно плакал. Работая при сжигании трупов, он тоже плакал. Уже сам костюм его, вид и занятие вызывали издевки и смех бандитов.