Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Уже долгое время я работал в лагере № 1, а вечером возвращался в лагерь № 2. Я имел теперь возможность смело и легко договариваться с заговорщиками в лагере № 1. За мной меньше следили и относились хорошо. Случалось, что украинцы давали мне иногда кое-что спрятать, зная, что меня не будут обыскивать. Сам шеф приносил мне пищу и следил, чтобы я ни с кем не делился. Я никогда не подхалимничал. Когда я говорил с Францем, шапки я не снимал. Другого бы он убил на месте, а мне часто говорил на ухо на немецком языке: «Когда говоришь со мной, помни, что необходимо снимать шапку». В таких условиях я чувствовал себя почти свободным и все обсуждал. У меня с собой было всегда несколько людей[359].

Уже давно в Треблинку не прибывали эшелоны. Однажды, работая над воротами, я заметил, что у немцев и украинцев изменилось настроение. Штабшарфюрер[360], около 50 лет, низкого роста, бандитского вида, даже несколько раз уезжал куда-то на автомобиле. Вдруг открылись ворота – и ввели около 1 000 цыган (это был уже третий эшелон цыган), около 200 мужчин, а остальные – женщины и дети. За ними на подводах все их имущество: грязные лохмотья, изорванная постель и другие ничтожные вещи. Прибыли они почти без охраны. Только два украинца в немецких мундирах сопровождали их. Эти двое, что приехали с ними, также не знали всей правды. Они хотели формально все оформить и получить расписку. Их даже не пустили в лагерь, а требования были встречены насмешкой и ухмылкой. От украинцев те узнали, что привели жертвы в лагерь смерти. Они побледнели, не поверили и опять начали стучать в ворота. Тогда штабшарфюрер вышел и передал им закрытый конверт, и с этим они уехали. Цыган, как и многих других, отравили газом и сожгли. Они были из Бессарабии.

Приближались последние дни июля. Жаркие дни. Тяжелее всего было работать при могилах. Оттуда исходил ужасный смрад. Люди, возвратившиеся с этой работы, не держались на ногах. Уже 75 % трупов было сожжено. Необходимо было сровнять все это с землей, чтобы не осталось следов этой кровавой бойни. Пепел молчит. Началась работа по засыпке пустых могил. Засыпали могилы пеплом сожженных, который смешивали с землей, чтобы не было никаких подозрений. Осталось чистое поле, которое нужно было использовать. Это поле огородили колючей проволокой, под засев добавили земли с другого лагеря. Сделали пробу засева на земле, где находился пепел. Земля оказалась плодоносной. Огород был засеян люпином, который красиво разросся. Когда 75 % могил раскопали, все тела сожгли, землю выровняли, засеяли и огородили высоким забором из колючей проволоки и посадили елки. Исполнители были горды и считали, что заслуживают маленького и скромного развлечения. Оно началось таким образом, что ковш экскаватора, выкапывающего наших братьев, перестал работать, его перевернули и подняли вверх, теперь он выглядел как башня, которая гордо стремится в небо. Они стреляли в воздух, после чего началось пиршество. Пили, шутили, забавлялись. Нам тоже кое-что досталось – несколько дней отдыха. Теперь мы уже были уверены, что наша жизнь близится к концу. Оставалось около 25 % могил, и мы являлись единственными свидетелями этого варварства. Все-таки мы держались и с терпением ждали освобождения. У меня была постоянная работа на территории лагеря № 1. Поскольку часть территории лагеря № 2 передали лагерю № 1, то изменилась и принадлежность одной из башен. Ее нужно было разобрать и перенести в лагерь № 1. Работа была поручена мне с моими людьми. Я договорился с товарищами из лагеря № 1 о восстании. После нескольких дней перерыва мы начали откапывать трупы из оставшихся могил и сжигали последние 25 % жертв. Как я уже отметил, жара была ужасная. Каждая могила источала ужасный смрад, когда ее раскапывали. Однажды шутки ради палачи бросили что-то горящее в отрытую могилу. Сразу же оттуда начали вылетать клубы черного дыма, и огонь тлел целый день. В некоторые могилы бросали людей сразу же после удушения газом, тела их еще не успели остыть. Они лежали грудами, так что при раскрытии в жаркий день пар шел как из котла. Однажды при укладывании трупов в решетку заметили руку, поднятую вверх. Все пальцы были согнуты, только указательный палец был поднят вверх и как бы вызывал угнетателей на суд божий. Это был обычный случай, но все же все были поражены. Даже наши палачи побледнели и не отводили взгляда от этой ужасной сцены, как будто в этом всем и правда было проявление высших сил. Рука торчала долго, уже все сгорело, а рука все еще была вытянута вверх и взывала к справедливости. Этот незначительный случай испортил настроение всех палачей на несколько дней.

Я работал в лагере № 1, а на ночь возвращался в лагерь № 2. Я делал забор из березняка. Это был низкий забор вокруг цветника. В этом саду жили звери и птицы. Вокруг было красиво и спокойно. Из дерева были сделаны скамейки для отдыха немцев и украинцев. Здесь была тишина, но, к сожалению, это было место адских заседаний, где говорили только об издевательствах[361].