Третий Рейх. Война: до критической черты. Книга I

О войне написано огромное количество книг, но подавляющее большинство из них сугубо специальные исследования. Так и хочется сказать, рискуя вызвать критику и решительный отпор, что пора прекратить исследовать историю и начинать ее понимать. По крайней мере, прошлое должно говорить, и мы должны его слушать — этот процесс нужно сделать непрерывным. Сделать это довольно трудно, поскольку историки по большей части пишут настолько узкоспециальные исследования, что они доступны только профессионалам. Широкий обзорный труд, написанный одним историком, имеет ряд важных функций, из которых самая существенная в том, что лучшие из таких работ становятся могучим генератором новых вопросов. Также важно преодолеть раздробление научного знания, поскольку наступает момент, когда историк должен проанализировать узкие исследования в совокупности, создавая новую картину преемственности, перемен, противоречий и формулируя новые вопросы. Самое важное, однако, состоит в том, что общий обзор представляет собой единственный путь, с помощью которого историк может выполнить свои обязательства перед широкими читательскими кругами. Автор выражает надежду, что данная книга представляет собой успешную попытку оторваться от сугубо специального описания войны и найти новый подход, который, возможно, обеспечил бы понимание диалектики отношения немцев к войне. Кроме узкоспециальной направленности исследований также, весьма актуальна опасность морализаторства, которое кажется естественным при обсуждении такого рода проблем. Как и в предыдущих книгах, я пытался максимально избегать строго ригористических политических и моральных оценок, поскольку они являются делом человеческой ответственности, а не рациональных суждений. Нельзя заменить науку верой, мировоззрением, политической волей — в этом случае наука утеряет точку опоры. Еще Макс Вебер и Карл Поппер признавали, что наука не в состоянии решать этические, этико-политические проблемы, она не в состоянии указать на истинные и великие ценности, она не может обосновывать ценностей, наука не может выработать и обосновать совершенно правильную политику. Претензии науки значительно скромнее: она нам только может сказать, чем является настоящее, и что было в прошлом, стремясь при этом быть объективной. Правда, существует такая опасность, что изображение прошлого, имеющее идеалом объективность, может получить апологетические черты. На эту опасность указывает известное суждение, что понять — это значит простить. Однако всякая апология прошлого включает в себя те же ценностные суждения. Эта апология не следует из принципа свободной науки, не из принципа объективности. Свободная от ценностных суждений историография может преодолеть опасность апологии, но не в тот момент, когда она описывает историю победителей — не вчерашних и не завтрашних: история описывает и объясняет не только историю победителей, но и побежденных[4]

. Разумеется, я не хочу этим сказать, что данная работа достигла такого идеального состояния-, но я к этому честно стремился.

Добрая половина срока, отпущенного историей побежденному в итоге Третьему Рейху, приходится на войну, отсюда и значимость этого периода для понимания природы и характера нацизма. К тому же важность этой темы очевидна по причине того, что в войну развитие событий приобретает особую интенсивность, напряжение человеческих сил достигает предела, как и масштабы страданий людей. В этих условиях особенно отчетливо различимы все особенности общества, сильные и слабые стороны общественной мобилизации, степень эффективности государства, устойчивости социальных мифов, которые двигали народом. Важность этого аспекта в социальной истории Третьего Рейха определяется также тем, что в вермахте в войну служило в общей сложности 17–18 миллионов немцев[5]

. Руководили этой огромной массой народа 170 000 офицеров, из них 1250 генералов (состояние на май 1944 г.[6]

). Практически все взрослые мужчины в войну так или иначе имели отношение к армии. Это был огромный и очень важный общественный и государственный институт, а солдаты были важной социальной группой, интересы и потребности которой нацисты просто не могли игнорировать. Для сравнения — в СССР во время войны солдатскую шинель надевали 34 миллиона человек[7]

.

Также огромный интерес представляют общественные немецкие реакции на происходящее на фронтах — эта тема особенно будет интересна российской публике, поскольку в нашей историографии к ней обращались редко и фрагментарно.