Третий Рейх. Война. Книга II. Кризис и крах

Еще более тяжелые последствия «тотальной войны» ожидали берлинское гражданское население с вступлением в город советских войск. В клинике для сирот и молодых матерей Далема все монахини, беременные женщины и молодые матери стали объектом безжалостного насилия со стороны советских солдат. Одна из женщин сравнивала все происходившее в этой клинике «с ужасами Средневековья», другая образованная фрау — с Тридцатилетней войной. В берлинском районе Нойкельн советскими солдатами была убита дочь мясника, сопротивлявшаяся насилию. Одну девушку советские солдаты жестоко изнасиловали, и вся ее семья покончила жизнь самоубийством, а саму ее соседи успели вытащить из петли. Узнав, что ее родители умерли, она впала в прострацию и на вопросы не отвечала[831].

В осажденном Берлине раненым немецким солдатам фактически невозможно было получить помощь в переполненных госпиталях, поэтому многие из них стремились добраться до подвалов собственных домов. Там о них могли позаботиться их матери и жены. Однако это являлось довольно рискованным шагом, поскольку реакция советских солдат на присутствие немецких военнослужащих была непредсказуема. Нередко они воспринимали такой подвал за очередную огневую точку противника и могли забросать его гранатами. Чтобы избежать этого, женщины обычно снимали с раненых военную форму, сжигали ее и переодевали мужчин в гражданскую одежду. Всякое оружие немедленно выбрасывали на улицу: ходили слухи, что всех обитателей дома, в которых находили оружие, русские расстреливают[832]. Ужас перед советскими солдатами усиливался чувством собственной вины. Некоторые немцы хорошо знали, как вели себя на советской земле немецкие солдаты, они знали о зверствах СС в концлагерях[833].

Жестокость обращения красноармейцев с местным населением можно объяснить еще одним обстоятельством, на которое указывал в своих мемуарах советский ветеран войны Борис Михайлович Михайлов. Он писал, что к концу войны советско-германский фронт растянулся на тысячи длинных, залитых кровью километров. Резервы пехоты у обеих сторон были исчерпаны до дна. Советские тыловые военкоматы начали призывать «белобилетников», комиссованных раненых, даже «зэков». Сотни тысяч украинцев, белорусов, молдаван, мобилизованных в 1943–1944 гг., во время освобождения их родных мест в значительной степени были уже «съедены молохом войны». В начале 1945 г. появился новый источник пополнения советской пехоты: советские люди — заключенные немецких концлагерей, а также добровольно уехавшие, либо угнанные насильно в Германию. Они принесли дополнительный заряд мстительности и жестокости в обращении с немцами, поскольку сами прошли жуткую лагерную школу выживания; в их прежней лагерной жизни малейшие ростки человечности если и появлялись, то сразу гасли, поскольку в лагерях правило бал всякое отребье — «зеленые», то есть уголовники, носившие уголок («винкель») зеленого цвета. Эти твердо усвоенные лагерные законы и представления бывшие узники принесли и в Красную армию. Михайлов вспоминал, что в поведении этих людей, бывших узников, «бросались в глаза их звериные поступки по отношению к своим однополчанам, к местным жителям. Меня и тогда поражало полное отсутствие каких-либо моральных запретов и животная жажда жизни у этих людей, легко рассказывавших о “пришитых” ими за пайку хлеба, за “монашку“ баланды доходягах. Некоторые наши солдаты жили в Дахау по несколько лет. Произошедшее за эти годы перерождение, вероятно, было необратимым»[834]. Винить в чем-либо их нельзя: они против своей воли попали в дикие условия и вынуждены были там приспосабливаться, но учитывать особенности и мотивы их поступков нужно.

Вместе с тем среди бойцов Красной армии проводилась разъяснительная работа о недопустимости насилия над гражданским населением в Германии. Принимались и карательные меры по отношению к советским солдатам. Как свидетельствуют данные военной прокуратуры, в первые месяцы 1945 г. за преступления против гражданского населения военными трибуналами было осуждено 4148 солдат и офицеров. Несколько показательных судов над советскими военнослужащими завершились вынесением им смертных приговоров.

Сами немцы отмечали отсутствие среди солдат Красной армии дисциплины и неспособность офицеров поддержать порядок, за исключением разве что тех случаев, когда за солдатский проступок следовал расстрел на месте. Более того, многие женщины встречали полнейшее безразличие при обращении к красноармейским командирам[835].