Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Четыре апокалипсические эпохи сменяют друг друга не обязательно так, чтобы одна наступала с исчезновением предыдущей, но, может быть, и наслаиваясь, как черепица. При этом географический центр первой, самой короткой и самой светлой эпохи апостолов, – Рим, где закончили свои земные странствия «первоверховные» Петр и Павел. Вторая, эпоха мучеников и святых отцов, а значит, и Вселенских соборов, обретает постепенно свой центр в Константинополе, втором Риме, что не означает моментального падения первого: так, в письме к Мунехину Филофей отмечает, что латиняне на протяжении многих веков были «в соединении с нами». Третья эпоха – это, как мы видели из толкования, бегство в пустыню. Поскольку это еще не конец земной истории, вполне логично, если, считая Римскую империю «удерживающей» мир от прихода антихриста (таково известное толкование святителя Иоанна Златоуста на 2 Солунянам 2:7), Филофей видел в ней эпоху Третьего Рима. В тексте Апокалипсиса Рим вообще нигде не упомянут, но нельзя не согласиться с тем, что Филофей созвучен толкователям, хотя от них его отделяет примерно такой же промежуток времени, как их самих от апостола Иоанна. Толкователи с готовностью применяют Апокалипсис к историческим событиям, им уже известным, – не потому что рационалистически «приспосабливают» его к своему времени, а потому что действительно считают его предсказанием и находят уже отчасти сбывшимся. Филофей делает то же самое.

Он, прежде всего, созерцает Новый Завет как единую реальность: хотя Рим не упомянут в Откровении, о нем часто пишет апостол Павел, причем в экзегезе посланий этого апостола «Рим – весь мир». А Иоанн говорит о судьбах мира, следовательно, и Рима. Здесь незримо присутствуют, конечно, также книга пророка Даниила, византийские учения о царстве, принцип translatio imperii. Но главное основание для толкования Филофею дает актуальное положение дел: он видит Откровение сбывающимся, как видели комментаторы до него. Три всадника уже явились, христианство от расширения перешло к сужению. Из того, что четвертому всаднику имя «смерть», старец делает вывод: четвертого Рима не будет. В контексте прогнозов на 1524 год этот вывод имел, конечно, конкретное приложение: не будет «перемены царств», единственное православное государство не падет в простой череде исторических событий, как пали предшественники. Примечательная уверенность, основанная словно бы на понимании потенциальной мощи еще только набирающего силы, не так давно признававшего свой вассалитет от Орды государственного образования. На самом деле нам неизвестно, насколько хорошо Филофей был осведомлен в экономике, политике и военном деле. Но уверенность его, несомненно, поддерживалась наличием не одного только русского государства. Не менее, даже более важным фактором было наличие русской церкви – общины, получившей в удел государство, соразмерное себе.

Всадники Апокалипсиса. Гравюра Альбрехта Дюрера, 1498 г.

<p>Жена, облеченная в солнце</p>

Если уважаемому читателю кажутся странными и утомительными все эти церковные прения вокруг невидимых (и, кто-то скажет, несуществующих) вещей, то я позволю себе напомнить ему, что идеи вообще невидимы, так что проблема не в этом, а в том, являются ли они для нас живыми. Ведь бывает и так, что «все труды человека – для рта его, а душа его не насыщается» (Екклесиаст 6:7). Политика, экономика, наука, техника, быт: эти силы то по нисходящей, то по восходящей и в иных очередностях претендуют на главенство над человеком, но за всей их организацией стоит цель – иногда забытая, в таких случаях она разлагается, а другие, микроскопические личные и корпоративные цели делают своей пищей продукты ее распада, – за целью же стоит идея, то есть то, в силу чего цель признается достойною. Для кого христианство мертво, тому должны казаться дикими от начала до конца идеи, управлявшие верующими русскими людьми помимо их, общих всему человечеству, желаний, заблуждений и страхов. Но для инока Филофея и критического числа его современников христианство было в высшей степени живо, а церковь представала перед их мысленным взором и перед их чувством не как организация, ограниченно полезная для общества, но как само общество.