Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Оглядываясь на анализ послереволюционной жизни, проведенный Блоком, вспоминаешь о том, что он предсказывал исчезновение не только самодержавия, но и самой концепции национальных государств и всего «старого» мира, известного ему и его современникам. Блок предполагал, что революционный ветер принесет смерть этим устоявшимся понятиям. Когда Катилина пересекает черту, вступая в царство революции, он становится частью новой сферы бытия, непостижимой для тех, кто не знает ее значимости. «Такой человек – безумец, маниак, одержимый», – поясняет Блок. «Жизнь протекает, как бы подчиняясь другим законам причинности, пространства и времени; благодаря этому, и весь состав – и телесный и духовный… применяется к другому времени и к другому пространству» (69).

Представив Катилину как того, кто оторвался от существующих в его время ограничительных категорий, Блок опирается на концепцию свободы Ибсена, выраженную в пьесе «Катилина» и письмах к его современнику Георгу Брандесу:

То, что вы называете свободой, я зову вольностями; и то, что я зову борьбой за свободу, есть ни что иное, как постоянное живое усвоение идеи свободы. Всякое иное обладание свободой, исключающее постоянное стремление к ней, мертво и бездушно… Поэтому, если кто во время борьбы за свободу остановится и скажет: вот, я обрел ее, тот докажет как раз то, что ее утратил[255].

Как отмечает Блок, Катилина Ибсена был «другом не свалившихся с неба прочных и позитивных вольностей; он был другом вечно улетающей свободы». Его душило его окружение, и он отказался быть обреченным «на ужас полужизни» (6: 91).

В статье, написанной в марте 1918 года, «Искусство и революция», предназначавшейся в качестве предисловия к книге Рихарда Вагнера с таким же названием, Блок рассуждал о вагнеровском «новом человеке», который появился в постреволюционный период. «Новый человек», который понимает, что «смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге» (6: 25). Катилина для Блока и Ибсена – представитель непрерывной революции, постоянного, непрекращающегося созидания нового через разрушение старого[256]. И хотя он изливает свой гнев на приверженных привычным устоям граждан Рима, его жестокость становится поводом для его восхваления. Именно разрушительная ярость Катилины во имя свободы становится главным элементом «нового человека» революционного века. Рассуждая об окончании пьесы Ибсена, Блок заявляет в последних строках своего текста: «достойным Элизиума и сопричтенным любви оказывается именно бунтовщик и убийца самого святого, что было в жизни, – Катилина» (91).

Подобно Катилине, которого «несет ветер» революции, красноармейцы в поэме «Двенадцать» реагируют на сильный ветер, который веет из первой строфы поэмы: «Ветер, ветер – \ На всем Божьем свете!» Окруженный тьмой Катилина шагает впереди повстанцев, напоминающих двенадцать, шагающих в «черный вечер» (5: 7). (Блок замечает в «Катилине», что «революция, как все великие события, всегда подчеркивает черноту» (85).) Как и Катилина, красноармейцы совершают убийство: проститутку Катьку убивают во время свидания с предателем-буржуем Ванькой, отвергшим своих соратников и переметнувшимся к белым[257]. И вновь, как и Катилина, эти двенадцать олицетворяют свободу – свободу, лишенную оков институционального христианства, свойственных прежнему режиму, который оплакивают в поэме оставшиеся его представители, жалкие и временами вызывающие презрение. И как шаги Катилины олицетворяют ярость римского народа, марширующие краснорамейцы воплощают собой клокочущий гнев угнетаемого веками русского народа, всегда готового, по мысли Блока, отомстить тем, кто раньше был у власти. И они достойны оправдания, по мнению поэта, за деяния, вызванные жаждой мести[258]. Он приводит такие доводы в «Интеллигенции и революции»:

Почему дырявят древний собор? Потому что сто лет здесь ожиревший поп икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому, что там насиловали и пороли девок… Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему – мошной, а дураку – образованностью. Всё так (6: 15).