Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Будучи далеко не безгрешным в своем поиске преображения, Иисус Ренана «отвергнул все человеческое, кровь, любовь, родину», сосредоточившись только на своей миссии [40]. И Иисус «не скрывает от себя той страшной бури, которую ему суждено поднять в мире», утверждает Ренан, цитируя Евангелие: «Не думайте, – говорил он с красивой смелостью, – что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» [108][265]. Сходство с изображением Катилины Блока разительное. Как и Иисус Ренана, Катилина Блока – человек, преображенный яростью и идеей. Оба они разрушители, наводящие страх и замешательство на окружающих. И что еще более значимо, оба, согласно авторам, оправданы в своей революционной жестокости. Ренан поясняет: «Прекраснейшие явления мира были порождаемы приступами лихорадки; каждый выдающийся творческий акт сопряжен с нарушением равновесия; по закону природы они являются насильственным актом» [141]. // заявляет: «Никакая революция немыслима без некоторой резкости» [ПО]. Блок, конечно, согласился с такой оценкой. В стихотворении «Скифы», написанном в январе 1918, сразу после поэмы «Двенадцать», он утверждает: «Забыли вы, что в мире есть любовь, \ Которая и жжет, и губит!» (5: 79).

Идеи Ренана проливают свет на проводимое Блоком сравнение оказавшегося вне закона революционера Катилины с Иисусом и, в сочетании со ссылкой на Ницше, проясняют концовку поэмы «Двенадцать»[266]. В последних строках поэмы читатель узнает, что двенадцать красногвардейцев шагают (не зная об этом) под предводительством Иисуса Христа, коронованного «белым венчиком из роз» (3: 359). Этот образ шокировал многих современников Блока. Противники большевистского переворота пришли в ужас от появления Христа во главе банды головорезов. Сторонники революции удивлялись тому, что устаревший христианский символ фигурирует в заключении в остальном революционной поэмы. Блок признавался, что этот образ озадачивал его самого[267].

Принимая во внимание «Катилину», Христос в поэме «Двенадцать» может рассматриваться не как «феминизированный» образ, на что могут указывать белые розы[268]. Христу Ренана и «Катилины» самое место во главе двенадцати красногвардейцев. Он олицетворяет революционное преображение и поэтому оправдывает насилие во имя священной свободы. Белые розы могут быть отсылкой к более раннему страстному увлечению Блока трудами Ницше. В экземпляре «Рождения трагедии» Блока имелось предисловие Ницше, добавленное в текст в 1886 году, – его «Опыт самокритики» [Паперный 1979: 92]. В этом предисловии, цитируемом Блоком в записной книжке 1906 года, Ницше приводит выдержки из книги «Так говорил Заратустра». Призыв Ницше к современникам «на языке дионисийского чудовища по имени Заратустра» значителен:

Возносите сердца ваши, братья мои, выше! все выше! И не забывайте также и ног! Поднимайте также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше – стойте на голове!

Этот венец смеющегося, этот венец из роз, – я сам возложил на себя этот венец, я сам признал священным свой смех…

Этот венец смеющегося, этот венец из роз, – вам, братья мои, кидаю я этот венец! Смех признал я священным; о высшие люди, научитесь же у меня – смеяться! [Ницше 1990: 56][269].

В финальной строфе «Двенадцати», до появления Христа, вьюга заливается злым смехом (3: 359)[270]. В этом контексте Христа Блока можно рассматривать как дионисийского революционера в духе Ренана. Коронованный дионисийским венком, так же как изгой Катилина и русские большевики, он поддерживает революцию.

Революционный художник: мифологизация нового мира

Теперь он в одно и то же время субъект и объект, в одно и то же время поэт, актер и зритель.

Фридрих Ницше. Рождение трагедии[271]

В статье 1919 года «Крушение гуманизма» Блок опирается на Вагнера и Ницше в своем описании «нового человека», которого, по его ощущениям, вдохновила революция: