Три года одной жизни

Молодцов посмотрел на него понимающим, беззлобным взглядом, и тот, смутившись, опустил голову.

— Ну взял... Сам не знаю, как получилось... Уплачу, — вынул из кармана рубль.

— У-у, гад! — наскочил на парня с кулаками Михаил.

Молодцов остановил его, взял протянутую вагонщиком рублевку, торжественно произнес:

— Пусть это будет первый рубль первой на шахте семь-бис коммуны.

Вытряс свой кошелек.

— Клоунада! — фыркнул Михаил. — Насмотрелся на клоуна Жоржа!

Со смены пришли ребята второй бригады.

— Соображаете на водку? — спросил, увидев на столе деньги, забойщик Маркелов, не по летам степенный, обстоятельный парень.

— Создаем коммуну, — объявил Молодцов. — Первый пай внес Николай, — кивнул он на вагонщика, — второй — я. Кто третий?

Маркелов подсел к столу:

— Нет, вы что — серьезно?

— Серьезнее некуда! — подтвердил Владимир. — Замки долой, деньги — в общую кассу, продукты — в общий котел. Какие будут суждения?

Пришедшие переглядывались.

— Ну? — торопил их Молодцов.

Подошел к Маркелову:

— Хотел что-то сказать? Говори!

— Что ж, дело неплохое, — сказал Маркелов. — Который лодырь или залить за воротник любит — того, конечно, в расчет не брать. А который старается, хоть и новенький, не сноровистый еще, не беда: научится. По мне: вместе живем — вместе и столовка! Я, в общем, за.

Подошли еще ребята. Началось дело в полушутку, а кончилось серьезным разговором.

— Подведем итоги, — говорил Молодцов. — Молодежи на руднике много, будет еще больше. На свой заработок новичку концы с концами свести трудно — отсюда неминуема текучка. Тем, кто приехал за длинным рублем, это на руку — они задирают нос. При общей кассе, общем котле пропитаться легче, да и сдружатся ребята, сплотятся в коллектив. Коллектив всегда сильнее одиночек...

Протокола не вели, не голосовали, но решили: всем новичкам и сознательным забойщикам объединиться против рвачей в производственно-бытовую коммуну. Начать с обобществления зарплаты и питания.

Спать легли поздно. Намаявшиеся за смену ребята уснули быстро, а Владимиру не спалось. Лежал, думал. Завтра же надо черкнуть письмецо в Кратово — сколько событий за эти дни... Горячие деньки сейчас и у них. Последний день пятидневки. Было, вероятно, бюро. Все разошлись, осталась Тоня, перебирает папки, вспоминает, может быть, как и он, те последние, так быстро пролетевшие предрассветные часы: посеревшее окно, силуэты домов... А на вокзале она была уже не в гимнастерке, а в платье.

Тогда, в поезде, сразу же принялся писать ей письмо. Перечитал — слащаво. Порвал. Написал всего несколько строк. Тоня ответила подробным товарищеским письмом о делах ячейки, о своих трудностях: «Двое кратовских ребят, изрядно выпив, сорвали концерт самодеятельности. Вызвала на бюро, полезли целоваться: «Секретарюшка наша сладкая!» Выставила за дверь, думала: отношения натянутся — вышло наоборот, стали товарищами. Но все же нелегко...»

Не мог Владимир уснуть.

Вспомнился дом. Что-то делается сейчас там? Отец, может быть, вернулся из рейса, мать кормит его, он рассказывает... Иришка уже, наверное, спит. Под подушкой, конечно, какая-нибудь из книг Владимира. Добралась, наверное, и до сундучка в чулане. Там — стихи, рисунки... С легкой руки Наташи увлекся Володя рисованием, стал писать стихи. Первые посвящал, конечно, ей.

Отсияет синь неба, нахмурится, Проплывут облаками года, Уплывет с ними что-то, забудется, Но березка одна никогда!

Росла березка под окном, кочевала березка по Володиным стихам. Вспомнил о старых — стали складываться в голове новые, но совсем уже иные строчки:

Я сегодня иду в забой, Как в атаку иду, как на бой...

Мать... Как она там? Письма присылает скупые: «Все, слава богу, здоровы и тебе желают того же. Коленька учится хорошо, Иришка помогает по хозяйству...» От начала до конца все в том же духе. Но чувствуется — тоскует. На первое ее письмо ответил было стихами:

Не ругай меня за мой характер. Есть такое слово «дефицит»: Если угля Родине не хватит, Сын твой в уголь сердце превратит...

Но отослать не решился. Так и остались стихи в тетрадке.

За окном уже заметно поблек месяц, скоро утро. Завтра коммунары пойдут в забой, «как в атаку, как на бой».

Перед боем надо выспаться.

Что-то за минувшую ночь произошло в шахте: преобразилась вдруг главная штольня — всюду лозунги, плакаты.

Гудит от пересудов нарядная:

— Кого-нибудь ждут?

— Корреспондентов, говорят...

— Показать велено лучший забой.

— Чей же выбрали?

— Губачева, конечно... Обставили забойчик, будь здоров.

— Марафет навели!

— Губачев-то десятнику — зять, — шепнул Молодцову Маркелов. — Вот и толкает всюду — и на Доску ударников, и в газету!

Отметились Молодцов, Почаев и Маркелов в табеле и бегом в забои. Думали, там идет уже работа, а застали всех лежащими в вагонетках — ноги кверху.

— Что случилось?

— Перекур с дремотой!

— Почему?