Триалоги: импровизации на свободные темы

Одной из кульминаций в деятельности нашего Клуба было создание домашнего «Лирического музея», где отразился наш интерес к семиотике единичных, повседневных вещей и их всестороннему осмыслению. Для традиционных музеев существенна эпическая дистанция, необходимая для установления объективной значимости вещей, их испытания временем, общественным признанием, для научного исследования их подлинности и представительности. Но столь же необходим и другой род «вещеведения» – лирика вещей, раскрытых не извне, с точки зрения специалиста, а изнутри той духовной и культурной ситуации, в которой эти вещи живут, как неотделимые от жизни своего владельца. В лирическом музее владельцы выставляют и описывают свои личные вещи, раскрывая через них свое «я», свой опыт переживания мира. Экспонаты, как правило, сопровождаются подробным комментарием, раскрывающим роль данной вещи в жизни владельца, связанные с нею ассоциации, философские, исторические и литературные контексты.

Опыт такого домашнего музея впервые был осуществлен нашим сообществом в Москве в 1984 году. В большой комнате Людмилы Польшаковой в коммунальной квартире на Сретенском бульваре были выставлены: гребень и щетка, кастрюля, калейдоскоп, компас, фантик конфеты «Былина», морская ракушка, шкатулка, зеркало, «Мусорный роман» Ильи Кабакова (толстая тетрадь или альбом, куда были вклеены фрагменты мусора из его домашнего обихода, с соответствующими мемуарными надписями, комментариями). Каждая вещь описывалась в контексте личной судьбы как метафора или метонимия жизни ее владельца. Это было продолжение искусства импровизаций, только теперь наряду со словами в этот опыт общения включались и предметы окружающего мира[23].

Импровизации в западных университетах

После моего отъезда в США в 1990 году импровизации возобновились с 1996 года в американских университетах, преимущественно в моем Университете Эмори (Атланта, США), где я преподавал с 1991 года[24]. Большую роль в организации эморийского импровизационного сообщества сыграл мой друг и коллега, профессор отделения английской литературы Уолтер Рид (Walter Reed). У него был необычайно широкий круг интересов, как можно судить по темам его исследований: Библия, теория романа, проблема героя, английский романтизм, наследие Михаила Бахтина[25]. Для него в наших импровизациях оживал дух романтизма с его поиском жанровой свободы и бахтинская идея диалога и многоголосия.

Особенность этих импровизаций – то, что в них участвовали преимущественно профессора, иногда также и аспиранты, что придавало совместному творчеству более эрудированный, ученый характер, но отнюдь не лишало их эссеистического, фантазийного начала, поскольку авторы в них выступают прежде всего как многосторонние, спонтанно мыслящие и эмоционально открытые личности. Но в целом, сравнивая русские и английские тексты, можно заметить несколько различий. Первые более откровенны и лиричны, авторы не боятся обнажать свои чувства, погружаться в глубины памяти и подсознания. Их тексты порой напоминают поток сознания, где личные переживания переплетаются с философскими размышлениями. Импровизации американцев более структурированы и академичны, стремятся выстроить логичное повествование, подкрепляя мысли фактами и цитатами. Российские авторы чаще обращаются к «вечным» темам: судьба, смысл жизни, природа творчества, человек в природе и обществе; тексты пронизаны метафизикой и экзистенциальным вопрошанием. Американские больше сосредоточены на конкретных явлениях и предметах, рассматривая их в разных дисциплинарных перспективах. В русских текстах сильнее ощущается общекультурный контекст – отсылки к литературе, истории, фольклору; английские чаще опираются на научные теории и современные реалии. Первые более свободны по форме, в них встречаются неологизмы, языковые эксперименты; вторые в целом стилистически более консервативны и отдают приоритет четкости и доказательности изложения. Кроме того, сказывается разница в академических традициях: российская гуманитарная наука более склонна к общим рассуждениям, западная – к эмпирическому анализу. В русских импровизациях чаще участвовали люди с литературно-художественными интересами, в английских – преимущественно ученые.