Триалоги: импровизации на свободные темы

Цель коллективной импровизации состоит в том, чтобы способствовать взаимодействию между различными дисциплинами, жизненными опытами и мировоззрениями. Мысль всегда не только интенциональна, она интерперсональна, это не только мысль о чем-то, но и мысль с кем-то. Коллективная импровизация выявляет взаимосвязь мыслительного обобщения и межличностного общения. Это мышление в форме сомыслия сочетает индивидуальное и универсальное. Цель коллективной импровизации можно сопоставить с задачей, которую Ричард Рорти выдвинул перед мыслителями будущего: «Они должны стать универсальными (all-purpose) интеллектуалами, готовыми предложить свои представления о чем угодно, в надежде на то, что эти представления будут гармонично сочетаться со всем остальным»[17]. Акты импровизации можно понимать как мозговой штурм привычных понятий, эксперименты в области творческого общения или же опыты создания «универсальных интеллектуалов». При этом коллективная импровизация никогда не превращается в ученый диспут, поскольку в ней проявляются индивидуальные и одновременно универсалистские, а не узкопрофессиональные подходы – к общезначимой, общеинтересной, а не специальной теме.

Тексты, которые создаются во время коллективных импровизаций, как правило, относятся к жанру эссе. Мы обратились к эссеистике, когда, как ни странно, отрицалось само существование такого жанра: русской литературе он был якобы чужд. Жанром признавалась только публицистика, а «эссе» воспринималось как нечто сугубо западное. В главной литературной энциклопедии того времени так и было сказано: «Для русской и советской литературы жанр эссе нехарактерен…»[18] В отличие от публицистики эссеистика не притязает на гражданский пафос: она ограничивается сферой частного, прихотливо-своенравного. Смысл этого жанра – двойной: разрушая авторитарные мифы, создавать на их месте авторские. Превращение мифа как творения народной души, в эссе как опыт частного самосознания, – такова «алхимия» этого жанра.

В постсоветское время жанр эссе стал разменной монетой литературного и журнального обихода. Тем более полезно вспомнить социально-коммуникативные истоки возрождения этого жанра в начале 1980-х годов. Он развивался в оппозиции к «официальному» мышлению: как к идеологической, так и к научно-академической его разновидностям. Эссеизм противостоял не только идеологемам и пропагандистским мифам, разлагая их иронией и рефлексией, но и претензиям на объективность научного анализа и дробной специализации, строя синтетические мыслеобразы неомифологического типа[19]. Но это была сугубо частная, экспериментально-рефлективная мифология (см. «Эссе об эссе»).

Чтобы наверстать упущенное русской словесностью по части эссеистики, в начале 1983 года в Москве и был создан Клуб эссеистов. Сначала чисто домашний – а затем возникло более широкое объединение, с отбором участников на основе общемосковского конкурса на лучшие произведения этого жанра[20]. С мая 1983 года Клуб прописался при Центральном доме работников искусств[21], но остался по преимуществу формой домашней культуры и существовал до конца 1987 года. Таким образом, наряду с практикой и теорией этого жанра возникала еще и особая интеллектуальная среда – эссеистическая, импровизационная. Я с благодарностью вспоминаю это время сомыслия, приключения идей в дружеском кругу. За пять лет, с марта 1983 по декабрь 1987 года, мы провели пятьдесят восемь импровизаций.

Заседания Клуба начались 21 марта 1983 года – импровизацией на тему «головные уборы». Но для широкой публики Клуб эссеистов открылся 11 мая того же года в Центральном доме работников искусств – импровизацией по заявке аудитории. Записки с темами, пришедшие из зала, бросались в шляпу. Это первое публичное выступление стало, возможно, решающим испытанием для самой идеи коллективной импровизации. Сможем ли мы работать на глазах у публики, связно писать на незнакомую тему, над которой раньше никогда не работали, закончить текст за час и прочитать его вслух перед большой аудиторией? Из пятнадцати тем, предложенных залом, нам по жребию выпал «венок» – понятие, идеально соответствующее самой структуре коллективной импровизации. Перед нами – листы чистой бумаги; мы остаемся наедине со своими мыслями… И внезапно чувствуем в самой структуре импровизационного пространства нечто, что не просто позволяет, но и побуждает нас писать и думать в присутствии других. Главное – то воодушевление, которое мы вдруг испытываем, столкнувшись с совершенно неожиданной темой и находя так много различного в общем и общего в различном. Это удивительное взаимное воспламенение умов я наблюдал неоднократно в тех импровизациях, которые мне довелось проводить в России, а впоследствии в США и других странах.