Цель поэзии. Статьи, рецензии, заметки, выступления

А важен ли сегодня для поэта надличный миф, биография, или лучше, как сказал Олег Чухонцев, «…жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты»?

Ну, мифы вокруг поэтов ведь не всегда были в ходу. Это в эпоху романтизма вошло в моду, у нас и теперь про хромоту, про светские приключения и героическую смерть Байрона слышали даже те, кто не прочел его ни строчки. Потом тот же прием по полной программе использовали футуристы. Довольно продуктивно: их скандалы помогли пробиться к читателю. А потом обратилось уже и вовсе в фарс. Недавно опубликованы дневники Тараса Мачтета, был такой в двадцатые годы полуграфоман, крутился в «Кафе поэтов», в «Стойле Пегаса» и по простоте своей очень достоверно весь этот поэтический быт запечатлел. Препоучительное чтение. Больше всего завидовал имажинистам, раскручивавшим этот самый рекламный миф с шумом и треском, таблички на улицах перевешивали: улица Есенина, улица Мариенгофа… А по поводу Мандельштама и Пастернака, считавшего, что только книга дает поэту подлинное имя, летописец наш недоумевал: «Увы, я не понимаю обоих. Мне ближе Шершеневич с его апломбом, зычным голосом и хулиганскими замашками, подкрепленными приемами апаша. А Пастернак? Его стихи мало меня задевают…»

У Пастернака у самого была судьба. В его случае можно было рассуждать о книгах и уж тем более не задумываться о создании какого-то мифа.

Поэта без судьбы не бывает. А миф – случайность или нарочитая маска. Вот настоящий миф Есенина – трагическая случайность, а про имажинистский и не вспоминают за пределами литературоведения. Пастернаковский, кстати, лишь в конце его жизни появился, в связи с «Живаго». Искусственно раскрученный миф может пособить при вхождении в литературу, но не помогает в ней остаться. Шершеневича того же ведь только по застрявшему в учебнике литературы мифу и помнят, а читать его вообще невозможно. Как и его соратника, более талантливого Мариенгофа. У этого, правда, проза замечательная есть, но главный роман мало кто читал. Понимаете: миф ушел. А Ходасевич, который сидел и кропал в своей парижской каморке безо всякого мифа, остался. И Георгий Иванов.

Но все-таки само время тогда создавало судьбы. Искусственно можно было и не делать ничего.

Это нам отсюда так кажется. Средние тиражи поэтических книг в 1910-е годы – триста экземпляров. Знаменитый мандельштамовский «Камень» вышел тремястами экземплярами. Правда, потом было еще издание тиражом побольше. Это нам сейчас мнится, поскольку мы читаем-то мемуары самих героев, что так все и кипело: кафе поэтов, шествия с морковкой в петлице, диспуты, литературные скандалы. А было не больше, чем тусовок, которые нынче Цветков с Файзовым устраивают. Ну, потом кто-нибудь переживет всех и тоже напишет: «Вечер в “Пирогах”, вечер на “Даче”, фестиваль, парад лауреатов…»

Может, это уже «расширение судьбы», выход из собственно биографического контекста к социокультурному, историко-культурному?

Да выходи сколько угодно. Остается из времени и из судьбы – только то, что осталось в твоих стихах. Проходит время, и остается только текст. Ну какое нам с вами дело, что Соломон Давидович был царь? Нам важно, что он написал великую «Песнь Песней». Так что для дебюта – ну, привлечь внимание аудитории, это можно понять. Беда в том, что прирастает маска. И остается маска, а стихов нет. Поэт должен быть весь сосредоточен на своих стихах. И если мимоходом, заодно, он может, прихрамывая, где-то там повоевать за греков, как Байрон, – то пожалуйста. Но, к сожалению, чаще в этот свисток весь пар-то и уходит.

Продолжает ли в наше время быть актуальным то, что поэта формирует трагедия? Или к современному поэту это уже не имеет отношения?