«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

О том, как проходила служба Степана Василию III после «расточения» и до 1537 г., когда появляется первая запись об «именной» службе бывшего рязанца, а теперь коломенского сына боярского (надо полагать, первой статьи – судя по размерам его поместья), нам снова доподлинно ничего не известно. Любопытно, что когда в 7060 г. (то есть в 1551/52) составлялась знаменитая «Тетрать дворовая», в которую были «писаны бояря и диаки да и князи и дети боярские дворовые московские земли и приказныя люди», то наш герой оказался вписанным в нее¹²⁰. В составленную несколько раньше «Тысячную книгу» были вписаны дети Степана, Григорий и Дмитрий¹²¹

. Похоже, что сам Степан в число «тысячников» не вошел, может быть, по причине своего преклонного возраста, но его заслуг как дворового сына боярского оказалось достаточно, чтобы обеспечить место в «Избранной тысяче» двум своим сыновьям. И вот тут встает вопрос – когда Степан вошел в составе государева двора, в список отборных «кутазников и аргумачников»? Случилось ли это еще при Василии III, или же эта важная, вне всякого сомнения, веха в биографии нашего героя произошла в эпоху «боярского правления»? Мы склоняемся к последнему сценарию развития событий, и случилось это, на наш взгляд, скорее всего, летом 1534 г., когда «великая княгиня Елена (Глинская, вдова Василия III и мать Ивана IV. – В. П.) з бояры думала, да велела князей и бояр жаловати да на службу посылати»¹²²

. Во всяком случае, вскоре после этого карьера Степана постепенно пошла в гору, и он начал получать одно назначение за другим. И по нашему мнению, этот явный прогресс можно связать только с тем, что Степан наконец-то вошел в узкий круг московских «стратилатов», которым государь и боярская дума доверяли начальствование над служилыми людьми, и вышел из тени, в которой он скрывался все предыдущие десятилетия.

Кстати, касаясь службы Степана московскому государю в эти пятнадцать лет, отметим, что коломенский служилый «город» был на хорошем счету, и, судя по всему, как правило, входил в состав Большого или Государева полков. Так было, к примеру, в Полоцкой экспедиции 1562/63 гг., в Молодинскую кампанию 1572 г. и в походе на черемису в 1583/84 гг.¹²³ И поскольку Коломна была одним из ключевых звеньев оборонительного рубежа по «берегу», то ни одно мало-мальски крупное событие на Оке без коломничей не обходилось, да и не на Оке тоже. Ну а раз так, то нет никаких сомнений, что Степан Сидоров и его послужильцы участвовали в «Ислановой стравке» (отражении набега Ислам-Гирея осенью 1527 г.), казанском походе 1530 г., событиях августа 1533 г., когда Ислам-Гирей вместе со своим двоюродным братом Сафа-Гиреем совершил набег на Рязанщину, и зимнем 1534/35 гг. походе русских полков на Литву («послал князь великия Иван Васильевич всея Русии воевод своих на Литовскую землю ратью, с Москвы послал боярина своего и воеводу князя Михаила Васильевича Горбатого Кислого и иных воевод со многими людьми Московских городов…»¹²⁴

). И не за заслуги ли в этих походах Степан был вписан в состав Государева двора и пожалован наместником, «корм и иные намесничи пошлины имать»¹²⁵, в Одоев в 7045 г. (1536/37)?¹²⁶

Наместничество в Одоеве стало первой «именной» службой Степана Сидорова, и после этого он начинает регулярно появляться в разрядных записях. Нетрудно заметить, что то, что давалось «дородным» московским служилым людям из семей, давно служивших Калитичам, легко и без особых проблем, являясь стартовой ступенькой в их карьере, для Степана стало наградой за его к тому времени уже без малого 50-летнюю службу (в том числе и 15-летнюю – Москве). Естественно, что к тому времени уже седобородому старику (а в 1537 г., если верить Курбскому, Сидорову было уже за 60 лет – весьма почтенный возраст по тем временам) было трудно равняться с молодыми, полными сил и энергии княжатами и боярскими детьми. Продолжая тянуть лямку без особых перспектив (все-таки служба рязанскому дому – не самая лучшая рекомендация для продвижения вверх по карьерной лестнице на Москве), Степан мог рассчитывать лишь на то, что у его детей судьба сложится все же лучше, чем у него. Да и, собственно говоря, отставку тогда можно было получить лишь по совершенной дряхлости, вызванной возрастом, болезнями или ранами (подобно Ивану Дмитриеву сыну Нарбекову, который заработал в июне 1551 г. отставку от службы после того, как был «на нашей (царской. – В. П.) службе в Казани ранен – глаз выстрелен и руку у него оторвало ис пушки»¹²⁷).