Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Говорил отец Александр замечательно. На мой вкус, лучше, чем писал. В его живой речи – и с амвона, и в застолье – никогда не было ничего механического, а ведь ему приходилось одни и те же мысли и одни и те же слова повторять многократно. Столько энергии, сколько было у него, вообще не бывает у людей. Несомненно, он получал силы извне, был щедрым посредником между Высшей инстанцией и паствой. Он был совершенно неутомим – успевал, кроме обычного пастырского служения, навещать больных, причащать умирающих, вести семинары, отвечать на письма. Его приглашали в гости – и он шёл. Случалось, он опаздывал на чей-нибудь день рождения. Иногда его ждали, чтобы он благословил стол, иногда начинали без него. Но когда он входил, осеняя с порога крестным знамением дом, возникало праздничное чувство. Так приветствовали друг друга апостолы: радуйтесь! Он носил в себе радость и умел её отдавать другим.

Я пытаюсь представить себе, как бы вёл себя отец Александр сегодня, будь он жив. Что говорил бы своей пастве? Что говорил бы начальству? Он был человеком невероятных способностей и огромного ума. Он умел разговаривать с сумасшедшими и дураками, с больными и с преступниками. И также он умел без страха и заискивания разговаривать с вышестоящими. С теми, которые в рясах, и с теми, которые в погонах. И не потому, что был хитрым политиком, а потому, что он был милосердным христианином. Но всё-таки не могу себе представить, что говорил бы он сегодня о любовном единении церковной и светской власти.

Отец Александр не был диссидентом. Его можно назвать диссидентом только в том смысле, в каком диссидентом был Христос. «Белой вороной» – действительно, и по многим причинам. Он по рождению еврей, как и его Учитель, – в нашей антисемитской церкви это вызывало раздражение. Слишком образованный, что тоже вызывало у многих раздражение. Феноменально талантлив – в три месяца в электричке от Семхоза до Пушкино, по дороге из дома на службу, он выучил итальянский язык: он читал на тех языках, которые были ему нужны для чтения текстов, – на английском, греческом, иврите, не знаю, на скольких ещё. Почему его не посадили – не знаю. Почему его убили – это я скорее понимаю. Он был святой.

Проповедник, духовник, церковный писатель – всё так. Но самое поразительное в нём то, что он был полностью реализовавшимся человеком. В том смысле, что он ничего не оставил для себя, а всё, что было в нём, отдал.

Священник Георгий Чистяков

Отец Александр относился к числу людей, которые не боятся. Он не боялся ходить в больницы к тяжело больным и умирающим, хотя это было запрещено строжайшим образом, не боялся проповедовать и, более того, говорить о вере с детьми, практически открыто нарушая советское законодательство. Не боялся языка своей эпохи и, в отличие от практически всех своих собратьев, умел, подобно апостолу Павлу, говорить с «язычниками» о Христе на их языке. Не боялся синтезировать опыт своих предшественников, очень разных и порою взаимоисключающих друг друга, и это у него получалось удивительно хорошо, ибо делал он это не на уровне человека, но на уровне любви Божьей.

Борис Чичибабин

Мой самый главный и самый любимый поэт – А.С. Пушкин – как известно, был также очень весёлым и радостным человеком. Это роднит отца Александра с Пушкиным. Мне кажется, что своей открытостью – как известно, для Пушкина не было неинтересных людей: все – от будочника до царя, были ему интересны… Мне кажется, что отец Александр Мень также был таким человеком.

Для всех сделаться всем

Великие люди способны на великую доброту.

Мигель де Сервантес

Священник Михаил Аксёнов-Меерсон

Отец Александр, подобно апостолу Павлу, стал «всем для всех, чтобы спасти некоторых» (1 Кор. 9:22) и поворачивался к собеседнику той стороной, которая того интересовала, точнее, которую он мог воспринять. Пока меня самого не заняла еврейская проблематика, отец Александр о ней не упоминал. Его уникальная отзывчивость многих вводила в заблуждение: церковных диссидентов, которые ожидали, что он пойдёт с ними обличать иерархию; правозащитников, тянувшихся к нему со своими петициями; самиздатчиков, вроде меня, пытавшихся втянуть его в самиздатскую полемику; сионистки настроенных христиан, которые надеялись, что он возглавит иудео-христианскую общину в Израиле, и т. д. Всех благодушно поддерживая (оказалось, что одно время Солженицын хранил у него в саду вариант своей рукописи «Архипелаг ГУЛАГ», которую отец Александр, шутя, называл «Сардинницей»), он оставался непоколебимым в своём собственном служении, и сдвинуть его было невозможно.

Сергей Бычков