Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Протоиерей был в хорошем настроении, шутил, смеялся. И замечательно рассказывал: «Слышал я от одного репатрианта, что однажды случилось с Бердяевым, когда он сидел на Лубянке. Николай Александрович разговорился с охранявшим его чекистом, видимо, деревенским парнем. Долго они беседовали, до глубокой ночи. Вдруг – часы бьют полночь. А у Бердяева возьми да и случись приступ нервного тика… Нет, вы представьте только, тёмная ночь, дрожащий свет коптилки озаряет мрачные своды, и десятки реквизированных ГПУ часов начинают отбивать двенадцать ударов. Да ещё атмосфера подогрета мистической беседой. А арестованный неожиданно широко открывает рот и высовывает язык! Есть от чего прийти в ужас…»^[60]

Марианна Вехова

Написав повесть о детстве «Бумажные маки», я первым делом принесла её отцу Александру. А он переезжал из одного помещения в церковном домике в другое, он был завален бумагами, рукописями, и мою папку с «Маками» потерял. Как виновато он на меня смотрел, как просил простить его!

Я сказала, чтобы он не переживал, у меня сохранились черновики, я всё восстановлю. Принялась за работу и переделала весь текст. Я была рада, что он потерял прежний вариант, который я теперь считала никуда не годным, за исключением некоторых фрагментов.

Принесла отцу новый вариант и сказала, что рада, что он не читал потерянную рукопись, что утрата её была – ко благу. Он прочёл «Бумажные маки» и так «отрецензировал»: «Ну, Марианна! Да, Марианна!» Это он сказал мне в залитом летним солнцем церковном дворе, пробегая мимо меня, окружённый бегущими вместе с ним людьми и осаждаемый теми, кто хотел с ним перемолвиться словом. Он остановился, и все люди куда-то вдруг делись, он положил мне руки на плечи и сказал те слова, что я привела выше, с ударением сказал, с чувством. Я не успела рот открыть, чтобы ответить, да и не знала, что отвечать. И он умчался.

Михаил Завалов

Он любил слова апостола Павла «для всех сделаться всем». И не докучал религиозными разговорами тем, кто пришёл к нему поговорить о, скажем, житейских проблемах или о философии. «Когда ко мне приходит новый человек, мне практически всё равно, о чём с ним говорить, хоть о собачках». Наверное, потому, что человек для него был священен независимо от темы.

Не раз он собирал всех приходских медиков, чтобы обсудить конкретные рабочие проблемы в свете Евангелия. Одну из таких встреч он начал с вопроса: где в Евангелии медики могут найти прообраз своей деятельности? Дождавшись ответа – милосердный самарянин – он сказал: «Но самарянину было бы куда сложнее, если бы раненых было не один, а, скажем, десять. А это похоже на нашу ситуацию».

Священник Михаил Залесский

Летом 1978 года наша семья снимала дачу по Ярославской дороге. В ближайшее после переезда воскресенье я впервые вошёл в Сретенскую церковь. К тому времени я прочёл две книги отца Александра: «Истоки религии» и «Сын Человеческий». Впечатление от службы и, особенно, проповеди оказалось не меньшим, чем от прочитанных книг. У меня было к отцу Александру несколько вопросов. Но тогда я так и не решился поговорить с ним.

Неожиданно обстоятельства сложились так благоприятно, что нашей семье удалось снять дачу в часе ходьбы от Новой Деревни. С переездом на дачу начались мои регулярные посещения Сретенской церкви. Это было лето 1984 года, я никогда его не забуду.

Книга «Истоки религии» показала мне возможность Богопознания через современную науку. После прочтения этой книги я начал много размышлять о сопоставимости данных современной астрофизики со Священной историей. Результаты своих размышлений я решил оформить в виде двух небольших рукописных заметок.

На исповеди я признался отцу Александру в дерзком намерении показать ему свои заметки. К великому моему удивлению, он тут же согласился, ровным счётом ничего обо мне не зная. При следующей беседе я довольно подробно рассказал ему о себе. Я был поражён внимательностью и обаянием отца Александра. До сих пор не могу понять, как ему удавалось быть «для всех всем» (1 Кор. 9:22).