Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

После литургии, дождавшись своей очереди, я оказался в отцовском кабинете, где развернул перед отцом Александром свой скорбный труд. Я ожидал услышать от него высокую оценку сделанному мной, что-то вроде: отличная работа! Давайте будем печатать на всю страну, тиражом тысяч сто, не меньше! Но батюшка, быстро просмотрев материал, сказал: «Что ж, хорошо, пойдёт для нашей воскресной школы». Я подумал, что он чего-то не понял, ведь такого песенника никогда прежде в России не было, и, по моему разумению, песни этого сборника должны произвести переворот в умах и душах миллионов людей. А вместо этого – «для нашей воскресной школы…» Скрывая обиду, я ел что-то с батюшкиной тарелки – он пригласил меня разделить с ним трапезу – и спрашивал его о том, какой, по его мнению, должна быть современная православная общинная песня. Отец Александр задумался и стал говорить, что, может быть, за мелодическую основу нужно брать православные гласы. Я засомневался в этом и осмелился ему возразить. «Ну вот, – сказал батюшка, – вы и возьмитесь за это дело и сами решайте, в какой форме, в каком стиле будут ваши песни. Ведь вы – музыкант!»

Получив отцовское благословение печатать сборник, я, несколько озадаченный тем, что не добился от него конкретного ответа, какой должна быть общинная «новая песнь» в новую перестроечную эпоху, отправился восвояси «туда – не знаю куда», чтобы искать «то – не знаю что». Во мне кипел энтузиазм первопроходца, но с чего начинать, было неясно. «Надо бы ещё разок подойти к нему с этой темой», – думал я, шагая к электричке. Ровно через неделю отца Александра убили.

Лев Покровский

В эти годы мы жили на даче в Перово. Она фигурирует в романе Володи Кормера «Наследство», где отец Александр послужил прообразом отца Владимира. В сущности, это был дом в нынешней черте Москвы. Его построила бабушка Ксении (Покровской. – Ю.П.), которая была женой профессора Московского университета, проходившего по делу Промпартии и не дождавшегося суда, – он умер в заключении от сердечного приступа. Вдову с детьми выселили из роскошной профессорской квартиры на Садовом кольце, но дали возможность построить дом. Сама бабушка Ксении умерла в 1962 году, но дом сломали только в 1974-м. Несколько преувеличивая значение этого дома, отец Александр называл его «Ноевым ковчегом». Лёва Регельсон[23] там часто бывал. Некоторое время там жил Серёжа Хоружий. Там находил себе пристанище Миша Меерсон, который бегал от родителей и не хотел с ними жить. Там же собирался его семинар, в котором участвовали Женя Рожков и Саша Юликов (Сеза).

Миша Меерсон был человеком предприимчивым, хотел всех со всеми связать, у него были знакомые и в Церкви, и в политике. И он попытался познакомить демократическое движение, в частности, Виктора Красина[24] с отцом Александром. И вот что характеризует отца Александра: он, зная, кто такой Витя, чем он занимается, имея полную информацию о том, что такое демократическое движение, наотрез отказался от этого знакомства. Понятно, почему: это совершенно разная деятельность. Отец Александр всегда старался не вмешиваться в политику. По-видимому, он просто считал, что это не его дело. Он живо всем интересовался, принимал людей, занимавшихся политикой, но не участвовал во всяких «акциях».

Григорий Померанц

Лет пятнадцать тому назад отец Александр, прочитав моё эссе о пене на губах, превращающей змееборца в нового змея, остановился перед иконой из собрания Московской патриархии и показал мне лик св. Георгия, сохранявшего отрешённый покой в битве с чудовищем. Я согласился, что на хорошей иконе это действительно так, и языческий сюжет преображён христианским духом. Но на значках и плакатах никакой отрешённости не осталось, только упоение ненавистью, только образ противника как воплощение мирового зла.

Марк Поповский

Мы говорили с отцом Александром о Войно-Ясенецком, о поисках материалов к моей книге[25]. Потом он рассказал о своей литературной работе. Он одобрил тему книги, пообещал читать каждую новую главу и обсуждать возникающие проблемы, связанные с моей христианской непросвещённостью. Та встреча буквально осчастливила меня, я унёс из дома молодого священника чувство близкой родственной души. Началось наше длившееся четыре года сотрудничество, перешедшее в сердечную дружбу. После очередного «сидения» в доме творчества я вёз новую главу книги своему «наставнику», как я стал мысленно называть отца Александра.