Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Был яркий солнечный день, собралась довольно большая группа жаждущих поговорить с батюшкой. Отец Александр вышел за ограду и направился в сторону кладбища, сказав: «Ну, пойдём! “Армия Трясогузки”!» Он был в белой рясе, сияющей на ярком солнце неземным светом. Картина шествия была впечатляющей. Отец Александр привёл нас на могилу своей матери, Елены Семёновны, и начал беседовать со всеми по очереди. Одна из ожидавших разговора с ним сказала: «Вот, Елена Семёновна и после смерти собирает нас у себя» – и стала вспоминать, как раньше они собирались на даче, которую Елена Семёновна снимала для таких бесед. Подошла моя очередь. Недолго, но достаточно детально обсудили мы структурные особенности библейских текстов. Помню, когда речь зашла о статье Иванова в «Журнале Московской Патриархии» «Симметрия библейского стиха», отец Александр дал ей высокую оценку, сказав, что это, в сущности, единственная серьёзная публикация, появившаяся в журнале за последнее время.

В такой необычной обстановке прошла моя последняя новодеревенская встреча с отцом Александром. Наплыв людей в Сретенскую церковь сильно увеличился. Мне стало уже неудобно надоедать отцу Александру своими вопросами и просьбами о консультации. К счастью, в это время начались его лекции в московских клубах. Посещая их, я всегда получал ни с чем не сравнимый духовный заряд, какую-то непередаваемую радость. Вскоре отец Александр появился и на экране телевизора. Я сфотографировал изображение и радовался, что снимок получился. Но сколько трагизма было в его лице!

Последнее благословение отца Александра я получил в клубе фабрики «Дукат», где он читал лекции о Символе веры. Было воскресенье, день моего рождения. И вдруг – неожиданный подарок. Я стоял в очереди за плащом, когда в фойе появился отец Александр. Я подошёл под благословение. Он сказал: «Рад вас видеть!» Мы поцеловались – в первый и последний раз! Хотелось очень многое сказать, чем-то важным поделиться. Всё это мгновенно пронеслось в голове. Несколько секунд мы молчали, но мне показалось, что отец Александр всё понял, что он прочёл все мои мысли. Я как бы ощутил его бессловесный ответ. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного.

В мае 1991 года, в день Святой Троицы, я был рукоположен в сан диакона, начал служить в одном из вновь открытых московских храмов. Через год удалось издать небольшим тиражом маленький сборник моих религиозно-научных размышлений, тех, которыми я мучил отца Александра.^[61]

Владимир Зелинский

В отце Александре ощущалась неоспоримая, покоряющая благодать апостольства – Петрово стояние на камне, с которого не сдвинешь, и Павлово – быть всем для всех, чтобы спасти (вразумить, крестить, привести к таинству) хотя бы некоторых.^[62]

Александр Зорин

«Нам некогда унывать и предаваться меланхолии, как чеховским героям», – шутил отец Александр. И правда, депрессия – непозволительная роскошь в наших обстоятельствах. Однажды я встретил на пути к его дому известного писателя, согбенного под увесистым рюкзаком и с большим чемоданом. Писатель долгое время пребывал в депрессии и откликнулся на предложение отца Александра пожить у него в доме и поработать… Через неделю он уже вовсю трудился, легко шутил и сочинял острые автоэпиграммы. Пример отца Александра, да ещё в такой близости, действовал как ионизатор в спёртом воздухе, как распахнутое в грозу окно. Он и меня приглашал: «У вас там на даче шумно, приходите, когда меня нет, творите».

Вячеслав В. Иванов

Когда мне предложили баллотироваться в народные депутаты, я легко согласился. В это время меня уговаривал не отказываться ни от каких общественных обязательств священник Александр Мень, с которым мы дружили. Я его хорошо знал, и отчасти в том, что я согласился быть директором Библиотеки иностранной литературы в это же время, когда меня выбрали депутатом, в этом было влияние Меня, который мне внушал, что необходимо, чтобы мы тоже соглашались на какое-то участие в руководстве.

Николай Каретников

К сожалению, я смог показать отцу Александру лишь немногие из своих сочинений. У него всегда было очень мало времени, и я не решался часто отрывать его от дел. Кроме того, в домике около церкви не было инструмента. Иногда я привозил кассетник, и он слушал музыку в записи. Он любил и прекрасно разбирался не только в духовной, но и в светской музыке. Одарённый музыкально и артистически, он вёл службу эмоционально, особенно на Страстной неделе: его покаяние было трагично.