Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Спрашиваю отца Александра: «Как быть? Всё, что я пишу и даже задумываю, непубликабельно в СССР. Пересылать на Запад? И опасно для семьи, не только для меня, и кому нужна проза без политики? Мои старики, крестьянки, дети, собиратели икон, странные юноши, собаки… Все они – жители именно нашего пространства, нет смысла отрывать их от почвы…»

Он ответил: «Берите пример с Солженицына. Для него писание книг было опасным занятием и совершенно безнадёжным в отношении публикации. Но он сидел, скрипел пером, работал упорно. Мог ли он предположить, что всё для него так хорошо в конце концов обернётся, что он сможет всё осуществить, всё, что себе назначил?»

Священник Виктор Григоренко

Когда я работал в музее, меня очень интересовало народное творчество. И я показывал отцу Александру свои работы. Он очень осторожно со мной разговаривал, потому что это увлечение начинало давать языческий крен. Отец Александр говорил, что всё-таки нужно думать о главном, что в творчестве многое может быть искусительным. Здесь важно, каким духом человек питается. К творчеству он всегда относился с повышенным интересом, всегда спрашивал, что я делаю. И не только я, разумеется: он всегда спрашивал, кто что написал, что сделал. Многие приносили ему свои тексты. Он всегда готов был поддержать человека в его творческих начинаниях.

Отец Александр просил меня привозить ему глину и лепил разных животных. Если нужно было что-то объяснить, ему было проще объяснять, нарисовав. Он брал тут же карандаш или ручку и мог нарисовать портрет человека. У него была такая удивительная хватка рисовальщика, он схватывал характер.

Андрей Ерёмин

Он был необыкновенно чуток к кеносису (самоуничижению) Господа в мире и потому не любил стилизованных изображений Христа в литературе и живописи. Так, ему не нравились евангельские сцены на полотнах Дюрера и Иванова. Зато он очень ценил правдивые изображения Христа у Поленова. Батюшка говорил: «Кеносис – это закопчённое стекло, которое стоит между нашими глазами и солнцем».^[119]

Тем, кого раздражает невнятица переводов на русский язык, отец Александр рекомендовал заняться сначала «кабинетной» реформой церковнославянского языка, приближая его к русскому. «Переводы, развитие вкуса к иконе и пению, поиски новых богословских форм изложения веры, – говорил он, – вот задачи, которые стоят перед нами. Их хватит на несколько поколений. Легче критиковать, чем делать».^[120]

Григорий Зобин

У меня совершенно не клеилась работа. Я писал чрезвычайно медленно из-за того, что зацикливался на отдельных словах и фразах. Спросил у батюшки, как быть. «Ах, Гришенька, – рассмеялся он, – ну, вот представьте себе, что вы скульптор и лепите лошадь. Так неужели вы начнёте с того, что будете тщательно вылепливать правую ноздрю? Вылепите сначала всё вчерне, отделкой займётесь потом. Пишите первое, что приходит в голову, не думайте о шлифовке. А если ничего не получается, застопорилось – всё равно пишите. Неважно что, пусть даже какое-нибудь слово по несколько раз, скажем, слово “вперёд”. И так пока не прорвётесь».

Тревожило меня и то, что я надолго оставил поэзию, которую считал для себя Божьим поручением. «Не бойтесь, – ответил отец Александр, – Вячеслав Иванов, уехав из России, не писал стихов почти шестнадцать лет. А под конец жизни создал лучшее – стихи из “Римского дневника”. Пока вы не пишете стихов, постарайтесь восполнить это иначе – читайте, приобретайте знания, обогащайтесь духовно, пробуйте себя в других жанрах. Может быть, со временем вас на прозу потянет».

Александр Зорин