Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Всё получилось в точности так, как предсказывал отец. Месяц прошёл, другой, третий – никто меня не выявил, не разоблачил, не задержал. По прошествии времени я стал спокойно размышлять: да кто, собственно, я такой, чтобы из-за меня КГБ вставал на уши? Не шпион, не диссидент, не лидер оппозиции. Не та фигура, чтобы искать меня по всей Москве и Подмосковью… Вечерами я занимал место в оркестре, играл популярные номера, выполнял заказы разгорячённой публики. Тягостное это дело, когда вместо искусства – дым коромыслом, пьяные, ревущие песни голоса или выяснения, кто кого уважает, шарканье танцующих ног, звон бокалов, звяканье приборов да крики повздоривших. Но всё же видеть это – куда меньшее зло, чем лицезреть физиономии типов вроде того липового дальневосточника.

Иногда, обуреваемый любопытством, я звонил из автомата бывшему начальнику на прежнюю работу. Тот поначалу кричал: «Тебя отчаянно ищут, телефон оборвали!» Потом об этом упоминать перестал. Выяснилось, что опера пару раз приезжали в Семхоз, причём беседы вели не с отцом, а с матерью. Видимо, полагали, что с отцом у меня полная договорённость, а с матерью – душевная близость и доверительность, надеясь у неё что-нибудь выведать! Пытались закинуть удочку: вот, дескать, никак Михаила не найдём, а у нас к нему вопросы по его службе в армии, есть некоторые неясности и т. п. Мама с отменной вежливостью отвечала: «Всё понимаю, но он скрытничает. Знаем, что снимает где-то в Москве квартиру, подрабатывает в каком-то театре, – и больше ничего». Раздосадованные оперативники и так пытались повернуть, и этак, но все их хлопоты оказывались напрасными. Так несолоно хлебавши и убирались восвояси.

Как только я почувствовал, что органы от меня отстали, осмелился наведаться в Институт культуры: мне хотелось наверстать упущенное. Однако меня ждал новый удар: потупив взор, ответственный за работу с рабфаковцами выдавил, что меня отчислили. Я изумился: рабфак – не основной курс, каждодневных посещений от нас не требовали. Сдал контрольные – и порядок! Отчислять просто так, ни за что, на рабфаке не принято, да и не я один пропускал занятия. Это было в порядке вещей: большинство из нас работали. Ответственный мялся, кряхтел, разводил руками – таково решение, оно обжалованию не подлежит. Лишь спустя несколько лет, зайдя в излюбленную нами, институтскими, пивнушку на набережной Москвы-реки, славную демократическими порядками (туда запросто захаживали и вместе посиживали и преподаватели, и студенты), мы с ним вспомнили об этом случае, и ответственный по рабфаку признался: приходили из «органов» и надавили на деканат, потребовав моего отчисления. Я смекнул, что это от злости за их провал. Ведь институт мог быть ниточкой, которая вывела бы оперативников на меня, а они её сами обрезали. Тогда я ещё раз убедился, насколько предусмотрителен и мудр был отец, когда посоветовал распрощаться до поры и с институтом.

Это был первый и, слава Богу, единственный мой конфликт с советской властью, её карательными органами. Я вовсе не собирался с ними конфликтовать, но на противостояние всё-таки был обречён, поскольку бодро маршировать в панурговом стаде к мифическим «сияющим вершинам» считал для себя унизительным. Сопоставляя отца и его окружение с их преследователями и мучителями, совершенно отчётливо понимаешь, где в действительности были сосредоточены ум, честь и совесть эпохи, а где – дурость, беззаконие, бесчеловечность, безнравственность. Власть, пытающаяся сделать из сына стукача на своего отца, ниспровергающая пятую заповедь Божью – основу здоровых человеческих отношений, порочна в своей основе. Она изначально была обречена ещё и по этой причине.

Ксения Покровская

Отца Александра тягали целый год. Он чуть ли не восемнадцать раз был на допросах. Он тогда рассказывал: «Допрашивали меня два героя – то Шилкин, то Белов, оба. Всю зиму, – говорит, – провёл на Лубянке с Шилкиным и Беловым».

Иеромонах Рене (Маришаль)

В квартире Миши Аксёнова-Меерсона нас было человек десять: Ася Дурова, организовавшая эту встречу, Ив Аман, о. Морис Гедон, будущий епископ Кагорский, о. Франсуа Руло и я – с французской стороны, а из русских – отец Александр (чья фамилия ни разу не прозвучала) и двое его близких друзей. Почти сразу же разговор зашёл о реальных вопросах христианской жизни в условиях тогдашних притеснений. В словах отца Александра мы почувствовали спокойную силу мужественного человека, прекрасно сознающего, что христианская Церковь загнана в узкие рамки. Мы говорили также об использовании русского языка в литургии и о возможности перевода славянских богослужебных текстов на современный язык. Отец Александр не замедлил с ответом: «Они не дадут нам этого сделать», – однако такая трезвость мысли сочеталась в нём с неотступностью в пастырском попечении о душах.