Твой ангел-хранитель

По уверениям святых отцов, эти и иные краткие молитовки весьма неприхотливы, они не требуют ни времени, ни места, ни каких-либо условий. Произносить их можно везде, выполняя практически любую работу, даже в людской толчее, накинув узду на свой, обычно праздношатающийся, ум. Но проблема в том, что они зачастую не дают быстрого и явственного результата, и это может вызвать тоскливое ощущение тщетности и бессмысленности всяких усилий. Господь слышит их, но Ему важно знать, что наше обращение, наше взывание к Нему – не сиюминутный эмоциональный порыв, не состояние аффекта, эйфории или театрального взыграния, а выстраданное чувство, что помощи больше ждать неоткуда, что только Он и Его Пресвятая Матерь могут укрепить в жестоких испытаниях, уберечь от непосильного отчаяния, оградить нас от нас самих, очистить от тех душевных струпьев, которыми покрываемся еще с детских лет и которые носим потом на себе всю жизнь, не замечая собственного уродства.

Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч…

Внутренней природе современного человека свойственно нетерпение. Хочется всего и сразу, и как можно больше. Это раньше «непродвинутые» предки, занимаясь посадкой семян, инфантильно ждали всходов, ориентируясь на сроки. Теперь же мы, как в той сказке, тянем всходы за вершки, помогая их росту. Тонны химии уходят в землю, дабы ускорить, исправить, улучшить естественный процесс, ибо ждать невыгодно, глупо, несовременно, ибо в наших искусственных ускорениях нет уже места неспешному жизненному ходу, нет места самой жизни.

Это раньше человек-простачок чуть ли не до седых волос ходил в учениках и подмастерьях, изучая то или иное ремесло в совершенстве, до мельчайших деталей. Теперь же мы, едва и с горем пополам окончив школу, с лету открываем многочисленные ЧП и шлепаем на потребу рыночному спросу недопеченный хлеб, кося-накося шитые сапоги, очки, в которых стекла дают деру из оправы уже на второй день совместного проживания.

Это раньше в ходу и в моде было послушание, почитание воли и советов старших. Теперь же умудренный жизнью пятилеток, разобравшись во всех тонкостях и нюансах, к своему первому юбилею уже порядком подуставший от этой самой жизни, учит уму-разуму свою темную бабку, ибо все знает гораздо лучше нее.

Столько нужно успеть: отхватить, отцапать, экспроприировать, а век человеческий короток… Дорваться бы до некого символичного рога изобилия и трясти, трясти его, сердешного, над собственной алчной, никогда не насыщающейся кошелкой! Еще! Еще! Еще!

А жизнь идет себе – медленно, вразвалочку, без суеты и спешки. Да еще и комментирует походя: «Взгляни на небо… а птицы-то нынче… а зелени-то, зелени… эх, весна… Чувствуешь, как…» Бред!

Вот и приходиться тянуть ее, дуреху, толкать в спину, подбадривать пинками. А то и вовсе послать… со всем ее ветошным устройством! Деревья, цветочки, птички на ветках… Птичками брюхо не набьешь, и в небе, как в собственном джакузи, не понежишь жировые отложения. Нам бы, мать, вместо галочек да зябликов че-нють покруче, похлеще! Или покомфортней, пороскошней, посиропистей… Чтоб пробрало до косточек или забаюкало до пускания сплошных пузырей из осклабившейся пасти.

Люди тянут свои щупальца направо и налево к разным предметам, ко всему, что могут вообразить привлекательного, смотря по тому, куда их толкает вожделение. Но очень редки те, кто живет внутренне, кто свободен, потому что не прилип ни к чему, потому что, как вы знаете, и опыт нам постоянно это доказывает, как только мы думаем, будто чем-то обладаем, мы делаемся пленниками этого обладания. Как только мы что-то схватим, мы обладаем тем малым, что держим, w теряем гораздо больше. Если я возьму эти часы и зажму их в руке, у меня больше нет руки. Достаточно мне взять в другую руку еще предмет, и я стану совсем безруким. А если я сделаю то же самое сердцем и умом, я могу оказаться пленником всех своих богатств. (Митрополит Антоний Сурожский, «Духовная жизнь»).