Укриана. Фантом на русском поле

На картинах, гравюрах и миниатюрах той эпохи закружилась в танцах многовидная, но всегда ужасная смерть. Эту пляску скелетов начали разыгрывать актёры. «Пляска смерти» стала целым жанром. Нам этого жанра тоже не понять: «…главное в нём то, что «пляшет» не Смерть и не мертвец, а «мёртвое Я» — неразрывно связанный с живыми человеком его мёртвый двойник». Картины Босха появились не просто из его больного воображения.

Потом гениальным выразителем массовых страхов перед диаволом стал Лютер. Потом — чудовищная религиозная Тридцатилетняя война (в Германии погибло две трети населения, в Чехии — три четверти). Немцы продавали на базарах человеческое мясо (а теперь их потомки с важным видом рассуждают о людоедстве во время голодомора).

Потом — инквизиция… И всё — страх, страх, страх. А теперь? Дрожь от одной возможности «ядерной зимы». Страх разрушения природы — поистине панический (Пан является её олицетворением). Беспредельный страх аморфного и вездесущего, терроризма. Дозированный (и оплачиваемый) страх «готического романа» и фильмов ужасов… Уже в XIX веке Кьеркегор описал страх как основополагающее условие возникновения индивидуума и обретения им свободы. Хотя, честно говоря, параноидальный страх во многом породил и рационализм, и ницшеанство, и нацизм. А они, в свою очередь — новые испуги.

Нам, народу, пережившим в своей истории величайшие опасности и страдания, действительно этого не понять. В поговорках, собранных Далем, большой раздел посвящён смерти, но отношение к ней у православного человека совсем иное. Религиозного страха нет: «Люди мрут, нам дорогу трут; передний заднему — мост на погост».

Всё это важно для нас вот почему. Пришло время, и танцующую смерть европейские фантазии нарядили в русский наряд.

Это началось, когда Москва оправилась от монгольского ига, и европейцы начали всё чаще входить в контакт с непонятными, отличающимися от них русскими. Уже тогда склонная к экспансии Европа почувствовала, что рано или поздно столкнётся с этой загадочной силой. В качестве защитной реакции перед этим страхом и возникла русофобия. В XVI веке англосаксы всерьез писали, например, что московиты — это библейские Гог и Магог… В начале Крымской войны так именовали Государя Николая Первого, а во времена Рейгана это название американская пропаганда закрепила за «империей зла» — Советским Союзом.

«Всё неприятное внушает страх и неприязнь — даже если иной обладает непонятными свойствами, которые внушают уважение. В апреле 1942 г., ещё не веря в неизбежность поражения, Геббельс писал: «Если бы в восточном походе мы имели дело с цивилизованным народом, он бы уже давно потерпел крах. Но русские в этом и других отношениях совершенно не поддаются рассчёту. Они показывают такую способность переносить страдания, какая у других народов была бы совершенно невозможной».

«Ненависть к «русской» революции, ненависть «крестового похода» Гитлера, ненависть «холодной войны», да и нынешняя «оранжевая» ненависть — это железный занавес, которым западные европейцы (также и в лице американцев) защищают их этническую самость от вирусов русской мировоззренческой матрицы. Это история уже пяти веков. Дж. Грей пишет об этом: «Рефлекторная враждебность запада по отношению к русскому национализму… имеет долгую историю, в свете которой советский коммунизм воспринимается многими в Восточной и Западной Европе как тирания Московии, выступающая под новым флагом, как выражение деспотичной по своей природе культуры русских». [35, с. 142].

Этот страх — фон для манипуляций сознанием. Когда-то использование страха перед войной и нехваткой продовольствия был использован для создания массового рынка холодильников в США. «Холодная война» и холодильники — неплохо, да? А теперь? «Американский самострел» 2001 года позволил США, при полной поддержке испуганного населения, полностью отбросить представления о традиционных американских свободах, а также — нормы международного права. Но всегда, во все века, страх перед агрессией Москвы занимал особое место.

От книг Грушевского до улицы Грушевского

Коктейль Молотова я назвал бы коктейлем Грушевского. Воспламеняющаяся субстанция была брошена сто лет назад — и вот долетела.

После специалистов из Польши и Австро-Венгрии на ниве «разславянивания» русских потрудился «украинских дел мастер» (выражение Каткова) профессор Грушевский.

Его современник М.О. Меньшиков писал: «С чисто польской наглостью… г-н Грушевский в своей смехотворной истории, нашедшей покровительство в Петербурге, стал доказывать, что никаких великорусов или белорусов нет, что искони был только украинский народ как славянское племя, а уже от него путем колонизации и смешения с финскими племенами образовалась ублюдочная народность, называемая русской».

Изобретатель укрианской истории — Грушевский.