Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Если целью Бриско было дополнить представление Беккета о Мэдди как о слуховом ядре пьесы, намекая на то, что все происходящее возникает в ее голове, то присутствие Мэдди становится еще более интересным на фоне многочисленных отсутствующих или исчезнувших субъектов пьесы, призрачных существ, которых никогда не было — или же они умерли молодыми, как, например, Минни, нерожденная дочь Мэдди, потерянная в результате выкидыша сорок лет назад. В своем воображении Мэдди тщетно пытается воспроизвести тело Минни. По ее мнению, Минни бы «сейчас вся трепетала», готовясь к менопаузе. По иронии судьбы, размышления Мэдди дублируют известие мистера Тайлера о том, что его дочь только что перенесла гистерэктомию: «Ей все удалили, понимаете… все эти глупости. Теперь я безвнучен». В конце пьесы Джерри приносит известие о смертельном несчастном случае: маленький ребенок попал под поезд. Еще одно пропавшее тело. Этими призрачными телами Беккет напоминает слушателю о теме memento mori, затронутой в самом начале, когда Мэдди слышит вдали ноты шубертовского квартета «Смерть и дева», воспроизводимого на граммофоне.

Если безвременная кончина стольких детей омрачает жизнестойкость Руни, она также подчеркивает неправдоподобность присутствия самой Мэдди. В древней борьбе между дыханием и издыханием говорить — жизненно необходимо. Однако, как всегда у Беккета, язык сталкивается с затруднениями. Обладая чутким слухом, Мэдди чувствует, что в логосфере что-то не так, и ломает голову над своими словами и фразами, как это делают многие фигуры Беккета, обреченные на языковые муки. И вот она спрашивает у Кристи, не кажется ли ему странной ее речь. Ее эксцентричный стиль, который вскоре становится очевидным, заставляет ее чувствовать себя неловко.

Вы не находите ничего… странного в моей речи? (Пауза.) Я не про голос. (Пауза.) Нет, я имею в виду слова. (Пауза. Скорее, сама с собой.) Я употребляю, кажется, уж простейшие из слов, и, однако, я нахожу свою речь очень… странной.

Неясно, почему Мэдди вдруг почувствовала себя неловко — возможно, потому что она какое-то время была прикована к постели, — но ее лингвистические опасения «ужасно тягостны», как она признается позже.

Отчужденность языка от себя и от других — такова причина подлинных мучений миссис Руни. Ее речь не столько «странная», сколько откровенно образная, что придает ее словам неуместную экстравагантность. Предсказывая дождь, Мэдди говорит, что «скоро большие первые капли расплещутся в дорожную пыль». Взбираться по высоким ступеням вокзала в Богхилле, по ее словам, хуже, чем на Меттерхорн, и, наконец взобравшись, Мэдди (с пикантной образностью) советует своей невольной спутнице, мисс Фитт, прислонить ее к стене «как рулон брезента». За всю эту суету она извиняется: «Простите мне весь этот шурум-бурум, мисс Фитт», на что мистер Тайлер с явным удивлением отвечает: «(восхищенно, в сторону.) Шурум-бурум!» Удивление мистера Тайлера — это способ Беккета обозначить parole миссис Руни как если не странную, то по крайней мере своеобразную. Красноречие Мэдди, которое другие считают несовременным, отличает ее от остальных, особенно в постромантической среде, которая ее так нервирует. Как будто миссис Руни только что очнулась от долгого сна Рипа Ван Винкля[439] и попала в жесткий мир подлости и механического насилия. Неудивительно, что Мэдди с таким сочувствием прислушивается к архаичному языку животных. Хотя Кристи не отвечает на первоначальный вопрос Мэдди, ее муж Дэн позже подтвердит ее языковые опасения:

Мистер Руни. […] Знаешь, Мэдди, иной раз кажется, что ты бьешься над мертвым языком.

Миссис Руни. Да, Дэн, именно, я тебя понимаю, у меня у самой часто такое чувство, и это ужасно тягостно.

Мистер Руни. Признаться, то же случается и со мной, когда я вдруг услышу, что я сам говорю.

Миссис Руни. Ну да ведь язык этот и станет когда-нибудь мертвым, как наш бедный добрый кельтский.

Упорное блеянье.

Мистер Руни (испуганно.) Господи Боже!

Миссис Руни. Ах, пушистенький чудный ягненочек хочет пососать свою маму! Их-то язык не переменился со времен Аркадии.

Сельский язык животных может сохраниться (как считает Мэдди, он был таким, каков есть, с самого начала), но язык, на котором говорят супруги Руни, умирает. Однако английский язык для Руни не является «мертвым», как древненорвежский или гэльский. Он не исчез. Их борьба — это эффект подслушанных звуков разговорного английского, как полагает Дэн. Это проблема голоса, прислушивающегося к себе. По признанию Дэна, язык доставляет мучения, «когда я вдруг услышу, что я сам говорю». Для них обоих речь — своего рода отчуждение, провоцирующее скольжение между словами и вещами, будто разговорному языку трудно соответствовать реальности. В этой отчужденности и заключается языковая мука, указывающая на ослабевающую силу слова, о чем смутно догадываются Руни и что остро чувствует Мэдди.