В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Оксиденталистская точка зрения не ограничивается незападными обществами. Все, кто чувствует себя маргинализованным современностью или чужим в том обществе, к которому принадлежит, могут концептуализировать центр как коррумпированный и бездушный. По тем же причинам городская интеллигенция, не находящая для себя места в мире рациональности и коммерции, может обратиться к идеализированному духовному прошлому своего народа. Русские городские интеллектуалы часто рисуют в своем воображении национальный дух, обитающий где-то в глубинке, и, принимая его сконструированную точку зрения как свою, критикуют коррумпированный современный центр как западный город. Как заметили Бурума и Маргалит, западный город олицетворяет «высокомерие, имперскость, секуляризм, индивидуализм, а также власть и притягательность денег» [Buruma, Margalit 2004: 16]. Это место торговли и коммерции; вот почему рынок – одно из его символических мест, а проститутка – одна из наиболее типичных его представительниц – становится объектом купли-продажи и похоти. В фильмах конца 1990-х годов, в первую очередь «Брат» (1997) и «Брат 2» (2000) Алексея Балабанова[79], городская обстановка, особенно обстановка американского города, недвусмысленно изображается царством коррупции, жадности и разврата[80]. Более современные фильмы и сериалы воздерживаются от безудержного изображения преступности и проституции, однако огромное количество фильмов, изображающих женщин из провинции, приехавших в Москву в поисках богатого «красавчика», очевидно свидетельствует о том, что принцип остался прежним.

С начала 2000-х годов на Москву чаще всего смотрят с точки зрения «межрегионального неравенства» – как на город, наживающийся на ресурсах остальной страны и в то же время все более отчуждающийся от нее [Bradshaw 2008: 104]. Владимир Каганский в своей книге «Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство» определяет эту трансформацию как разрыв связей между страной и ее центром – «симптом радикальной трансформации, неустойчивости и потери определенности» [Каганский 2001: 386]. Страна и столица, пишет он, «все более живут в разных эпохах и режимах, переживают и видят действительность по-разному. Москва игнорирует большую часть России, для которой она стала внешней далекой стихией» [Каганский 2001: 389]. Бурума и Маргалит подчеркивают, что оксидентализм – не «догма, которой привержены забитые крестьяне». Скорее, он отражает «страхи и предубеждения городской интеллигенции» [Buruma, Margalit 2004: 30]. Опросы общественного мнения показывают, что молодые и образованные жители российских городов, способные осмыслить экономический и культурный разрыв между центром и периферией, – и есть те, кто видит в Москве чудовищный бездушный мегаполис, живущий за счет ресурсов остальной части страны [Бавин 2003]. Подобный взгляд на Москву как на город-колонизатор аналогичен восприятию Запада (в основном Америки) как культурного и экономического колонизатора России.

Однако главное отличие здесь в том, что Москва стала Другим для остальной страны недавно, в то время как Запад был им всегда. Таким образом, современное недовольство Москвой развивается не только по линии оксиденталистского неприятия этого города как жадного, высокомерного и в конечном счете нерусского (поскольку им правят западные ценности индивидуализма и потребительства). Оно, помимо всего прочего, накладывает этот негативный имидж на ностальгический образ настоящей Москвы, способной символически представлять всё лучшее, что есть в России. Такая двойственность исключает полную и окончательную демонизацию Москвы и сдерживает оксиденталистский импульс. Москва – одновременно и западный город, и центр воображаемого символического прошлого народа – город, который необходимо возродить и использовать для создания иного, незападного дискурса современности. В то время как сегодняшняя Москва наделяется поистине оксиденталистскими чертами (ее роль в стране – средоточие коммерции, похоти, индивидуализма, светскости и материализма), Москва прошлого, в том числе совсем недавнего, легко становится предметом ностальгии[81]. Во многих отношениях до самой перестройки Москва оставалась городом мечты и сердцем родины, после чего миф о ней наконец подвергся реконструкции, наряду с другими грандиозными метанарративами советской идеологии.