Вечная жизнь: новый взгляд. За пределами религии, мистики и науки

Один из моих преподавателей, Роберт О. Кевин[37], однажды заметил, что готов иметь дело и с друзьями, и даже с заклятыми врагами, но только не с теми, кто убежден, что говорит ему ужасные вещи и совершает по отношению к нему ужасные поступки «для его же блага». Рай как место награды за надлежащую веру и ад как место наказания за ненадлежащую или ложную веру – концепции, которые на рынке современных идей утратили почти всю убедительность. Однако они по-прежнему существуют в неуклонно сокращающихся гетто «истинно верующих». Вечная жизнь, если таковая существует, никак не может иметь к этому отношение.

Попробуйте на минутку представить себе божество, способное обречь на вечные муки тех, кто на Никейском Соборе в IV в. (325 г. н. э.) соглашался с доводами Ария, что Иисус подобен Богу (греч. homoiousian), и вместе с тем наградить Афанасия и его сторонников вечным блаженством, так как они утверждали, что Иисус единосущен Богу (греч. homoousian), то есть имеет тот же самый состав, как и Бог. По меткому замечанию одного острослова, разница между небесным блаженством и адским пламенем – «одна йота». Какой бы странной и неприятной ни были эта идея и выводы, когда-то они служили звонкой монетой религиозной сферы. По-видимому, они помогали людям справиться с чувством неуверенности, четко обозначая границы веры и создавая «гарантии блаженства» для тех, кому суждено очутиться «в вышних», о чем говорится в давнем евангелическом гимне. Но даже если мы сумеем убедить себя, что Бог способен на такие поступки, у кого возникнет желание провести всю вечность в подобной обстановке, среди теологически ограниченных умов, после притеснений тех, чье кредо «неизменно»?

После того как еще на заре христианства нормы надлежащей веры были установлены в качестве единственного средства достижения вечной жизни, та же самая религиозная община сосредоточилась на второстепенном моменте – на правильной жизни как еще одном условии, необходимом, чтобы попасть в райские кущи. Но едва акцент сместился с «правильной веры» на «правильную жизнь», стали возникать все более сложные вопросы. Религиозным людям, убедившим себя, что лишь они одни обладают знанием высшей истины о Боге, легко осуждать жизнь тех, кто не разделяет их признанных христианских убеждений, но даже «истинно верующим» трудно подвергнуть осуждению тех, чья жизнь по всем меркам благородна, созидательна и достойна подражания и тем не менее не входит в рамки «единственной душеспасительной религиозной традиции», – и из-за этой трудности начинает колебаться уверенность в праве исключать кого-либо из числа избранных.

В начале истории христианства в подобных спорах обычно фигурировали всем известные имена Платона, Сократа и Аристотеля. Все они явно не были христианами, поскольку жили задолго до времен Иисуса. Тем не менее было довольно трудно осудить их за неправильное поведение, поскольку отцы Церкви часто ссылались на этих философов как на свои авторитеты! В современном мире ту же мысль чаще всего иллюстрируют, приводя в пример Махатму Ганди. Порой можно услышать даже, что Ганди – представитель XX века, наиболее полно воплотивший в своей жизни идеи Христа, не будучи при этом христианином.