Вечная жизнь: новый взгляд. За пределами религии, мистики и науки

Следующей толикой реальности, вынудившей христиан смягчить свои суровые требования, стала проблема младенцев, умерших до того, как их успели окрестить. Церковь утверждала, что «первородный грех», в котором родились эти дети, не был смыт. Следовательно, на них все еще лежал «грех Адама», поэтому они не имели права попасть на небеса и быть пред лицом Бога. Чем больше верующие давали определений тому, кто заслуживает попадания в рай, тем менее правдоподобной становилась концепция в целом, и так продолжалось до тех пор, пока даже ревнители веры не перестали считать ее приемлемой. Ибо немыслимо было представить себе, чтобы Бог изливал свой гнев на многочисленные группы явно ни в чем не повинных людей. Когда «неугасимое пламя» стало метафорой этого гнева, в котором, по утверждению Церкви, предстояло гореть «грешникам», сам этот гнев стал вызывать нравственное отвращение. Поскольку подобные мысли противоречили здравому смыслу, не говоря уже о божественном правосудии, они вынудили Церковь, по сути дела, изменять свои представления о загробной жизни до тех пор, пока те не приобрели сходство с домом, построенным общими усилиями некой комиссии! Прежде всего лидеры Церкви создали различные промежуточные состояния – лимб и чистилище. Лимб предназначался для «достойных язычников» и некрещеных младенцев. Под ним подразумевалось безопасное место, где нет ни боли, ни вечных мук, ни райского блаженства. Его главная цель состояла в том, чтобы жуткая теология судного дня вызывала меньше угрызений совести у тех, кто ее насаждал. Однако имелась и вторичная цель – держать планку суда достаточно высоко и тем крепить авторитет религиозной системы. В нашей эпохе лимб сам оказался в темнице католической теологии, главным образом из-за статуса абортированного плода и щепетильности пастырей при обсуждении этого вопроса. По словам Ватикана, лимб теперь умрет своей смертью, пройдя за несколько столетий путь от пренебрежения до забвения. Точно таким же образом позволили умереть многим устаревшим католическим утверждениям.

Чистилище, как видно из названия, было призвано очищать. Само по себе оно предлагало каждому потенциальное избавление от вечной кары – как говорили, цену, которую мы обязаны заплатить за свои прегрешения. Вместо вечной кары, обрекающей нас на вечные муки, чистилище становилось местом ограниченных во времени страданий и тем самым «смягчало» приговор. Достаточно настрадавшись и, как считается, уплатив цену, которую мы заслужили своей порочной жизнью, мы могли избежать адских мук и пройти в рай как очищенные от грехов (или искупившие их) и явно раскаявшиеся люди. Детали варьируются, но в целом идея награды и наказания присутствует и в католической, и в протестантской версиях христианства. Угроза ада и обещание рая были реальными и веками формировали учения традиционного христианства. Невозможно понять власть инквизиции в католичестве или силу проповеди «возрожденцев» в протестантской Америке, если не понимать силы идей рая и ада – и страха, связанного с этими идеями.

Если рай и ад понимались таким образом, они относились не столько к воспринимаемой нами вечной участи, хотя, несомненно, были ее элементом, сколько к утверждению права религиозных институтов управлять поведением людей в этой жизни. Следовательно, яркие образы обоих посмертных пунктов назначения были не чем иным, как мощными инструментами для построения земной власти Церкви. Когда это постепенно стало ясно, чему, я уверен, весьма способствовала алчность Церкви при продаже «индульгенций», призванных сократить время пребывания души в чистилище, оба образа начали медленно, но верно приходить в упадок. Сегодня они – скорее память, нежели реальность; они болтаются на периферии религиозных институтов, как огромные сдувшиеся воздушные шары, способные влиять на жизнь разве что неврастеников. Упадок этих образов стал шагом на пути к раскрепощению человеческого духа, чему, как мне кажется, большинство людей были только рады.

Но если исключить награду и наказание из разговоров о жизни после смерти, сама по себе эта концепция для многих людей почти лишена прочего содержания – настолько глубоко эти образы повлияли на их представления о вечности. Отсюда вытекает мое первое и, надеюсь, очевидное заключение. Идеи, не имеющие никакого отношения к жизни после смерти, но самое прямое отношение – к управлению человеческим поведением здесь и сейчас, попросту недостойны людей, независимо от их религиозности. Страх никого не сделает святым или праведником. Никто не станет целостным, если пообещать ему награду за хорошее поведение. Значит, в дальнейших рассуждениях о жизни после смерти нам следует избавиться, как от балласта, от концепций награды и наказания в целом, отказаться от них как от примитивных, деструктивных, враждебных и, наконец, неправдоподобных. В светском мире это было сделано уже давно. Теперь пришло время высказаться на ту же тему религиозным голосам, причем сделать это со всей решительностью[38].