Великая русская революция, 1905–1921

Разумеется, Бабелю был известен еще один ответ – в лице одесского еврея. Мы уже видели, что в 1916 г. в Петрограде ему не хватало солнечного и веселого духа еврейских фантазеров, шутников, изобретателей и маклеров. В его дневнике 1920 г. друг другу противопоставляются «длинные, молчаливые, длиннобородые» польские и украинские евреи и «толстые и jovial» евреи из Одессы (21.07). Бабель развивает это противопоставление, перерабатывая свои военные заметки в прозу: «Безжизненные еврейские местечки… Прикрытая раскидистыми хибарками, присела к нищей земле синагога, безглазая, щербатая… Узкоплечие евреи грустно торчат на перекрестках. И в памяти зажигается образ южных евреев, жизнерадостных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино». Вообще говоря, в жизни местечковых евреев из «черты оседлости» присутствовала «горькая надменность», родившаяся из «скорби». Но в их телах не было «теплого биения крови»[596]. Этот контраст становится еще более отчетливым в популярных «Одесских рассказах» Бабеля, написанных в начале 1920-х гг. Здесь мы видим жизнеутверждающую альтернативу этой малокровной горькой надменности – дионисийский (или раблезианский) еврейский дух праздника, чувственности, денег и смеха. Мы видим оживленную еврейскую улицу с ее нерелигиозными евреями и евреями-иконоборцами, еврейскими жуликами и гангстерами и с еврейскими радостями.

В большинстве этих рассказов фигурирует гангстер Беня Крик. В самом знаменитом из «Одесских рассказов» «Как это делалось в Одессе» рассказчик и старик-еврей сидят на кладбищенской стене. Окидывая взглядом это пристанище смерти, рассказчик спрашивает у старика, каким образом Бене Крику удалось стать еврейским «королем» Одессы. «Так вот», – отвечают ему, —

забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновение, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге. Вы тигр, вы лев, вы кошка. Вы можете переночевать с русской женщиной, и русская женщина останется вами довольна. Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле.

Таким-то человеком и был Беня Крик, новый еврей, смело носящий кремовые штаны, шоколадный пиджак и малиновые штиблеты – гордый и бесстрашный еврей, дерзкий житель большого мира, оставивший за спиной все обиды диаспоры и империи. Крик отлично знал об изгнании евреев и об их страданиях: он полагал, что со стороны Бога «было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучились, как в аду». Но он собирался не страдать, а бороться и играть – жить в плодородном (и веселом) еврейском мире песен, любви, секса и родов[597].

Это были сюжеты из прошлого. И как почти все остальное, написанное Бабелем, эта «густая печаль памяти» сплавлялась с фантазиями о новой героической жизни. Драки и крики на людной площади о революции ради счастья и удовольствия или просто поиски удовольствия соперничали и смешивались с необходимостью скорбеть по всем утратам, неудачам и разочарованиям. Бабель мог отважно скакать на коне вместе с красными казаками, не теряя ни очков знания у себя на носу, ни тоски в своем сердце. Потому что, может быть, одно не мешало другому. Может быть, все это были разные стороны единой и всеохватной картины, в которой избавление было невозможно без овладения силой всеми сторонами человеческого существования, включая и то, что традиционная мудрость жизни считает противоположностями. А может быть, тут было что-то наподобие того, что в 1940 г., в разгар очередной катастрофы, постигшей евреев и весь мир, предполагал в своих размышлениях об истории и спасении германо-еврейский радикальный мыслитель Вальтер Беньямин, писавший о присутствующей в традиционных еврейских верованиях идее, согласно которой не надо «испытывать будущее» для того, чтобы найти путь в него: он лежит на диалектическом пути «вспоминания», совершаемого в настоящем. Более того, тот, кто «улавливает отношения», служащие пересечением прошлого, настоящего и будущего, способен понять, что «каждая секунда была маленькой калиткой, в которую мог войти Мессия»[598].