Великая русская революция, 1905–1921

Сомнения Бабеля отчасти отражали его скептицизм в отношении насилия как способа справиться с несчастьями мира. Порой его мысли о насилии столь же безрадостно негативны, как героически позитивны его статьи для «Красного кавалериста». Впервые побывав в сражении, он писал: «Ад. Как мы несем свободу, ужасно» (18.08). Но чаще его разрывали противоречивые чувства. Размышляя о «пластах», из которых складывался характер этих красных кавалеристов – «барахольство, удальство, профессионализм, революционность, звериная жестокость», – он задавался вопросом: «Мы авангард, но чего? Население ждет избавителей, евреи свободы – приезжают кубанцы…» (21.07). Но эти размышления уводили его и в более мрачные глубины. Бабель неоднократно прибегал к слову «тоска» как к объяснению и указанию на то, чего он не мог объяснить. Истолковать значение этого слова непросто: такие определения, как «меланхолия», «печаль», «горе», «грусть», «тяга к чему-либо» или «ностальгия», лишь отчасти передают его смысл. Прежде оно использовалось, главным образом, для того, чтобы передать внутренние ощущения человека, но к эпохе Бабеля о «тоске» стали говорить, пытаясь описать опыт жизни в современном обществе. Став свидетелям опустошений в Бродах, главном еврейском городе в австрийской восточной Галиции – разрушенные синагоги, разграбленные дома и лавки, никакой еды и казаки-красноармейцы на улицах, – Бабель писал, что вокруг ощущается «нестерпимая тоска, люди и души убиты» (30.07). Но эта тоска была по большей части его собственной. Он непрерывно спрашивал себя: «Почему у меня непроходящая тоска?» Возможно, потому, что он был «далек от дома». Но и тоска по дому имела политический контекст: «потому что разрушаем, идем, как вихрь, как лава, всеми ненавидимые, разлетается жизнь, я на большой непрекращающейся панихиде» (6.о8). Как можно было не тосковать «о судьбах революции»? (23–24.08) Казалось, что смерть нередко сильнее, чем новая жизнь. Бабель опасался того, что зарождающийся новый мир окажется «мертворожденным»[591].

В начале 1920-х гг. Бабель обратился к прозе как к средству истолковать впечатления, описанные им в своем дневнике 1920 г., – так возник его знаменитый цикл рассказов «Конармия». В 1924 г. первые три рассказа из этого цикла были напечатаны в известном журнале «Красная новь». В дневниковой записи от з июня Бабель описывал, как он бродил по Житомиру, по которому прокатился погром – «устроенный поляками, потом, конечно, казаками», – и наткнулся на «невообразимую» лавку, владельцем которой был «Маленький еврей-философ». Его философией было: «все говорят, что они воюют за правду, и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь правительство было доброе». В рассказе об этих событиях старый лавочник получает имя Гедали. Автор описывает его маленькую тесную лавку, полную мертвых цветов, черепов и прочих «сокровищ» прошлого, где все обволакивает «легкий запах тления».

Пока за окном заходило солнце и автора в преддверии еврейской субботы охватывала «густая печаль воспоминаний», старик излагал ему свою философию. «Да, кричу я революции, да, кричу я ей, – говорит он своему гостю, – но она прячется от Гедали и высылает вперед только стрельбу…» Как признавался Гедали, он был рад, что революция побила поляка – «злую собаку», ибо поляки виновны в ужасных насилиях, учиненных над евреями, включая и ослепление самого Гедали. «Это замечательно, это революция!» Но затем революция отвернулась от евреев, ограбила их и пригрозила, что будет в них стрелять. Почему? Потому что такова революция. Автор согласен с этим: революция «не может не стрелять, – говорит он старику, – потому что она – революция…» Но Гедали не был готов признать эту простую нравственную симметрию:

поляк стрелял… потому что он – контрреволюция. Вы стреляете потому, что вы – революция. А революция – это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек. Революция – это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди… И вот мы все, ученые люди, мы падаем на лицо и кричим на голос: горе нам, где сладкая революция?..

Если и есть надежда, – заключает Гедали – то он ждет ее лишь от «Интернационала добрых людей»: «я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое удовольствие». [592]