Великая русская революция, 1905–1921

Катастрофа, постигшая еврейскую диаспору, в полной мере дала о себе знать в этом опаленном войной пограничье. Слишком много людей по-прежнему презирало евреев за их чужеродность. И революция – по крайней мере, та, которую несли с собой казаки-красноармейцы, – ничего не изменила: «старая песня, евреи разграблены, недоумение, ждали советскую власть как избавителей, вдруг крики, нагайки, жиды» (11.07). ® глазах Бабеля резня евреев во время казачьего восстания против польской власти в XVII в. связана прямой исторической линией с современным антисемитизмом и антисемитским насилием: «оно видело Хмельницкого, теперь Буденного, несчастное еврейское население, все повторяется, теперь эта история – поляки – казаки – евреи – с поразительной точностью повторяется, новое – коммунизм» (18.07). Бабель проводит эту историческую линию еще дальше: в день Девятого Аба – день разрушения иерусалимского Храма, почитаемый евреями как величайшее бедствие в истории их народа – его «гневные и тоскующие» хозяева вспоминают «Страшные слова пророков – едят кал, девушки обесчещены, мужья убиты, Израиль подбит». Бабель как будто бы согласен с этим: «за окном Демидовка [бедное местечко к западу от Дубно], ночь, казаки, все как тогда, когда разрушали храм» (24*07) – Но еврейские причитания были для него и признаком еврейской слабости: когда казаки грабили синагогу – они даже «выбросили свитки Торы и забрали бархатные мешки для седел» – «евреи угодливо улыбаются. Это – религия» (29.08).

Но какой ответ мог он дать? Что могло спасти евреев, да и весь гибнущий мир, от катастрофы? Для таких сионистов, как Владимир Жаботинский (выросший в одном городе с Бабелем), единственным возможным ответом был постимперский мир, в котором каждая нация живет сама по себе в своей собственной стране и нет никакого «смешения и сплавления» народов, нет космополитического многообразия, интеграции и «ассимиляции» (процесс, хорошо известный самому Жаботинскому благодаря полученному им воспитанию) – но это благословенное состояние возникнет лишь тогда, когда евреи покончат с рассеянием своей нации и вернутся на возрожденную землю Израиля[590]. Для Бабеля, как и для большинства российских евреев, борьба могла идти лишь там, где уже жили евреи. Он надеялся, что «революция что-то сделает» для того, чтобы исчезли «грязь, апатия, безнадежность русской жизни» (28.07). Лично он одновременно играл роль и пропагандиста, и ангела-утешителя, когда убеждал «этих замученных людей» (24.07), пострадавших от рук как воюющих с большевиками поляков, так и красных казаков, что «все идет к лучшему», что «в России чудесные дела – экспрессы, бесплатное питание детей, театры, интернационал». Его слушатели внимают ему «с наслаждением и недоверием». Но в его собственных мыслях царит разлад: «Будет вам небо в алмазах [заключительные слова из пьесы Чехова «Дядя Ваня»], все перевернет, всех вывернет, в который раз, и жалко» (23.07). Он знал, что способен увлечь этих страдающих людей, рассказывая им «небылицы о большевизме» (24.07). Но он был не в силах увлечь ими самого себя. Неспособность справиться с неуверенностью сопровождала самые сильные убеждения Бабеля. И, разумеется, в этом отношении он был не одинок.